Левинский уползал сквозь красноватую мглу – за барак, за уборную, к выходу. Пятьсот девятый ощупью пробирался к своим. Он вдруг как-то сразу очень устал. Ему казалось, будто он день-деньской говорил без умолку и при этом еще лихорадочно думал. С тех пор как вернулся из карцера, он все поставил на эту встречу. Теперь в голове мутилось. Город внизу полыхал, как гигантский горн. Он переполз к Бергеру.
– Эфраим, – сказал он. – По-моему, мы прорвемся.
К ним приковылял Агасфер.
– Ну что, говорил с ним?
– Да, старик. Они хотят нам помочь. А мы поможем им.
– Мы – им?
– Да, – произнес пятьсот девятый, расправив спину. Мути в голове как не бывало. – Да, мы им тоже. Баш на баш, иначе не бывает.
Безумная гордость, почти гордыня зазвенела в его голосе. Им не подают из милости, они в ответ тоже дают. Значит, они еще на что-то годятся. Они даже могут помочь Большому лагерю. Такие слабые, такие убогие, что, казалось, ветер подуй – и их унесет, они сейчас не чувствовали своей немощи.
– Мы прорвемся, – повторил пятьсот девятый. – У нас снова есть связь. Мы больше не отрезаны. Карантин кончился.
То, что он сказал, означало примерно следующее: мы уже не просто приговоренные к смерти, у нас появился крохотный шанс. Вот и все – но сколь же огромна разница между отчаянием и надеждой.
– Теперь мы должны постоянно об этом помнить, – сказал он. – Мы должны питаться этим. Как хлебом. Как мясом. Дело идет к концу. Это уже ясно. И мы прорвемся. Раньше мысль о воле нас убивала.
«Слишком все это было далеко, несбыточно. Слишком много было разочарований. Но это в прошлом. А теперь она тут, с нами. И должна нам помочь. Мы напитаем ею наши мозги. Это – как мясо».
– Новостей он никаких не принес? – спросил Лебенталь. – Клочок газеты или еще что?
– Нет. У них запрет на все. Но они там тайком радио собирают. Из чего придется: что-то подобрали, что-то стащили. Говорят, через несколько дней должно заработать. Не исключено, что они его у нас спрячут. Тогда уж мы точно будем знать, что в мире творится.
Пятьсот девятый извлек из кармана два куска хлеба – это Левинский оставил. Он передал их Бергеру.
– Вот, Эфраим. Раздели. Он еще принесет.
Каждый взял свою долю. Жевали медленно. Внизу под ними полыхал город. За ними горой лежали трупы. Ветераны сбились тесной маленькой кучкой и молча ели хлеб; и вкус хлеба был совсем иной, чем когда-либо прежде. Это было словно некое таинство причастия, разом отделившее их от всех остальных в бараке. От мусульман. Они возобновили борьбу. И обрели соратников. У них появилась цель. Они смотрели вдаль – на поля и горы, город и ночь, и в эту секунду ни один не замечал ни колючей проволоки, ни пулеметных вышек.Нойбауэр покосился на бумагу, что лежала у него на письменном столе, и снова взял ее в руки.
