Я смутно помню дедушку: бабушка затмила собой всех. От мужчины ожидали, чтобы он исправно ходил на работу, опрятно выглядел и не гулял. Сейчас я понимаю, насколько странно было, что дедушка спал отдельно в зале, а я спала с бабушкой на кровати. Это длилось не год и не два, а до семи-восьми лет. То есть я невольно занимала место партнера в отношениях и становилась вторичной выгодой для бабушки. Можно было не решать вопросы с мужем, все внимание было на мне.
В возрасте семи-восьми лет я начала что-то подозревать. Восхищение бабушкой, ее силой, быстротой, выносливостью, многозадачностью начало таять. Бабушка была везде и сразу: одной рукой вытирала пыль, другой мешала суп и одновременно смотрела, как я каллиграфично пишу прописи. Она никогда не плакала при мне, не позволяла эмоциям брать верх. Ей было стыдно показаться в слезах, но из-за закрытой двери я иногда слышала рыдания. У нее никогда не было ровного состояния – грусти или усталости, тихой радости. Всегда были два полюса – бурного счастья или злости.
Когда я пошла в школу, появились небольшие проблемы: кто-то обидел или грубо ответил, где-то я не поняла, не успела. Я начала считывать, что она ко мне относится как к своеобразному проекту, который непременно должен хорошо получиться. Я должна была быть умницей с бантами и косичками. Мне нужно было приходить в школу к 8 утра, и бабушка вставала в 6:30. У нее было много забот: расчесать мои длинные волнистые волосы и заплести косы, приготовить сложный обильный завтрак. В это время я начала понимать, насколько мне это не близко, как меня тяготит контроль.
Я знала, что в ее характере есть вторая сторона медали – умение наслаждаться жизнью, радоваться красивой одежде. Об этом говорили ее завитые светлые кудри, тонкие цветные шарфики с удивительными узорами, умение утонченно одеваться. Но груз обид, о которых она молчала, ожиданий от себя и окружающих, разочарований, невозможность смириться с чужим выбором, подавленная злость – все это разрушало ее.
Понятным и нормальным для меня было состояние мамы, которая может иногда поплакать и поругаться, быть уставшей и сердитой, но в этом была жизнь и теплота. Я не ощущала с мамой скованности или страха ее расстроить. Хотя маме тоже передалась от бабушки эта программа «соответствуй, не ударь в грязь лицом», но я чувствовала, что это не ее внутренняя потребность, что это от бабушки. Хватка бабушки начала ослабевать, когда мне было примерно 10 лет. Только тогда она потихоньку начала отпускать маму, ослаблять контроль.
Интересно, как идет взросление ребенка в тесном женском кругу, как женщины, которые окружают девочку, влияют на ее будущее, на ее ответы на вопросы: «Как я хочу? Какой я буду? Что я умею?» Но девочка, естественно, до поры до времени не задает сама себе этих вопросов: «Мое ли это? Это про меня или про них?» Девочка превращается в подростка, потом в молодую женщину и, как правило, живет с установками, чьими-то блоками, которые достались по женской линии.
Забегая вперед, могу сказать, что чувствовала отголоски этих установок. Когда я стала мамой, первые полгода проявляла гиперопеку: могла часами сидеть над своим сыном и смотреть, как он дышит, все ли в порядке. Я находилась в жуткой тревоге и не знала, что выбрать: раздельный или совместный сон, грудное или искусственное вскармливание, отлучать его от груди или нет. Я ничего не знала, внутри были метания и сомнения. Это было на уровне ощущений, а не реальных знаний. Я быстро поняла, что происходящее не норма, и сразу пошла в терапию. Очень хотелось тогда, чтобы мне сказали конкретно, как надо делать.
Я привыкла, что за меня с детства все решали: «Полина, ты идешь туда и делаешь это. Мало ли, что ты не хочешь. Надо». Пятнадцать раз переписать задание в тетради, потому что там одна ошибка или кривая буква, – вот мое детство. Я слушалась, но в какой-то момент стала замечать, что у сверстников не так. Да, были редкие одноклассники, кого родители еще встречали и провожали в школу. Это были, как правило, поздние дети, у которых родители гораздо старше моей мамы. С другой стороны, я видела расслабленных одноклассников, которые могли самостоятельно заниматься своими делами. Я же боялась бегать по школьному коридору – вдруг бабушка узнает. Мне было страшно присоединяться к каким-то школьным группам не потому, что я такая правильная и хорошая, а потому, что мне казалось, что дома убьют, «шкуру снимут». Это странно, потому что на меня ведь в детстве никто никогда не поднимал руку. Физического насилия не было, но было эмоциональное.
