— Левка, ну что это? Уговорились же! А они расселись, как все одно в гостях! — с горечью воскликнул Федька, едва распахнул скрипучую калитку.
Он был мал ростом и очень полный, но короткие ноги его двигались с такой проворностью и так мягко, как будто он не ходил, а танцевал. Поставив на землю гармошку, он присел на завалинку, отер потный лоб и облегченно вздохнул:
— Умаялся.
— Вот так-то лучше, сынок! Отдохни с нами чуток, а тогда все и пойдете… Ты ж пойдешь, Аксюта? — спросила Марья.
Федька всполошился: он забыл, что приехала Оксана. Повернувшись к ней, он изобразил на лице величайшее удивление и спросил:
— Аксюта? Когда же вы приехали?.. Здравствуйте.
Оксана и Настя засмеялись.
— Вчера спрашивал об этом и сегодня… Дырявая у тебя память, парень! — попеняла Настя. — Сыграй-ка нам что-нибудь.
— Уж это ты зря, — смущенно ответил Федька. — Память у меня, как у тещи. А сыграть — не пахать. Какую песню? Или веселую?
Леон, примостившись на хромоногом табурете, лузгал семечки, держа их на ладони и сосредоточенно на лунном свету выбирая какие покрупнее. Молча отдав семечки матери, он взял гармошку и, пока Федька торговался с Настей, что играть, начал старинную казачью песню.
Марья по-молодому с высокой ноты взяла:
Настя низким, грудным голосом подхватила:
Леон, наставив ухо, прислушиваясь к звукам гармошки, играл не спеша, мягко делая переходы, и Оксана заметила, что брат ее обладает незаурядным даром музыканта, а матери, судя по голосу, непосвященный человек мог бы дать в два раза меньше лет, чем ей было. «Вот они люди какие!» — с удовлетворением подумала она и присоединилась к семейному хору:
Федька слушал звенящий сильный и уверенный голос Оксаны, смотрел украдкой на ее блестящие, смеющиеся глаза, на мелкие зубы, и душа его наполнялась чувством искренней радости за Дороховых. «Что работать, что песни играть — на все мастера», — подумал он и подсел ближе к Насте.
— Смотрю я на вас, Настя, аж расцеловал бы всех! Какие вы певучие все и дружные в жизни! Любо смотреть!
Настя пела, смеясь и лукаво играя глазами, а Федька только восхищенно качал головой. Потом взял Настю за руку повыше локтя и незаметно, крепко пожал.
Спустя немного времени все шумно пошли по улице. Марья провожала детей любовным взглядом, и грудь ее наполнялась великой материнской радостью. Хорошие, красивые у нее были дети. Неужели и им не даст судьба счастья? Она вздохнула и пошла в хату: надо было готовиться к выезду в поле.
А Федька торжественно шел впереди и наигрывал «Страдание». Вот он ударил по клавишам своей двухрядки и, сделав два-три искусных перебора, запел хриплым голосом:
Настя поправила на голове белую косынку и по-озорному подхватила песню:
Оксана слушала их, улыбалась, и ей самой хотелось быть такой озорной, как сестра. Но она не могла быть такой, да и Леон, шедший рядом с ней, был сух и будто сердит. И она сказала ему:
— Я не думала, что Настенька такая бойкая. В городе они такие робкие, станичные девушки. А ты уж очень серьезный.
— Наши девки в обиду себя не дадут. Настя рассердится — может глаза выцарапать, — ответил Леон и с неохотой добавил: — А я что? Если я эти книжки, какие ты опять привезла, одолею, и совсем говорить разучусь.
— Почему же?
— Потому что после этих книжек тошно на хутор смотреть стало. Надоело гнуть спину за кусок хлеба.
— А ты бросай хутор и приезжай к нам, мама найдет тебе место.
— Нам хутор бросать, все одно что кусок мяса от себя оторвать, сестра, — угрюмо ответил Леон. — Давай лучше бросим говорить про это… Яшку не видела? Обещался в гости к нам прийти, книжек у тебя попросить каких-то особенных.
— Особенных? Интересно! А он что же, послушался моего совета, читает?
— Много читает. Книжки Тургенева ему очень нравятся — «Дворянское гнездо», «Записки охотника»…
— А тебе?
— Я больше Некрасова и Пушкина уважаю. Тараса Бульбу Гоголя люблю. Хорошие у него слова есть о товариществе. Знаменитые слова.
Оксана не слушала его и опять думала о Яшке. Изменился ли он? Или такой же: диковат, самоуверен и даже немножко нагл, каким он показался ей прошлый год. И она мысленно спрашивала: «Неужели он мне понравился? Пустяки. В нем все не то, что у Овсянникова».
