Старик Недайвоз, веря в поговорку: «Женится — остепенится», уговорил сына жениться, но ничего от этого не изменилось, а только в доме прибавилось шуму. Иван Недайвоз нещадно избивал жену.
Леон знал об этом и давно хотел поговорить с Иваном.
Время было за полдень. Облака расступились, показалось солнце, и улицы наполнились звонкоголосой детворой с санками.
Леон и Недайвоз шли по Московскому тракту, пересекавшему город. На блестевшей от полозьев дороге расхаживали галки, то и дело перелетали на новые места и долбили клювами дымящийся конский помет. Леон смотрел на высокие сугробы по обеим сторонам дороги и думал: «А снега много, пахать будет легко, и год может быть урожайным».
Вскоре они были в поселке Растащиловка. Тут, на узкой, длинной уличке, шумели дети. Кое-где возле дворов стояли женщины с высоко поднятыми решетами, просеивали сгоревший уголь.
На уличке чернели пятна от мыльной воды после стирки, всюду были разбросаны картофельные очистки, старые чуни, прохудившиеся, негодные ведра. В воздухе стоял запах мыла, квашеной капусты. Зная, что Иван Недайвоз обязательно завернет в первую же пивную, Леон решил затащить его домой под предлогом навестить старика Недайвоза.
— Отец дома? Я давно его не видел.
— Дома. Если хочешь, братушка, зайдем, посидим. Я за полбутылочкой пошлю, — с радостью предложил Недайвоз. Радость его была неподдельная: он чувствовал, что Леон избегает близкого общения о ним, в душе иногда обижался на него, и вдруг он сам напросился в гости.
— Только без полбутылки, брат! Я не пью.
— Ну, ладно, ладно, согласен… И ты против меня пошел? Отец, жинка, Илюша — все вы против меня! — безразлично махнул рукой Иван. Он шел вразвалку, то и дело поддергивая брюки и дотрагиваясь до шапки. Жакетка его, как всегда, была распахнута, рубаха удальски расстегнута, и гордость его, каракулевая шапка, лихо заломлена на затылок.
Леон промолчал. Недайвоз, думая, что Леон обиделся, сказал:
— Ты не серчай, братуша! Я это так, шутейно. А пьем мы, братуша, от жизни такой. Проклятая наша жизнь шахтерская, а кто поймет? Поначалу, как поступаешь на шахту, вот как ты, скажем, еще веришь: мол, вот-вот получшает, а потом и вера и надежда — все пропадет… Не верю я ни в людей, ни в царей, ни в святых ангелов. Потому и пью. И буду пить!
Маленькая хибарка Недайвоза стояла на косогоре. Недалеко от нее было любимое место детворы — каталка. Дети взбирались с санками на облитый водой обледенелый снежный курганчик, падали на санки и катились вниз, крича и посвистывая. Некоторые из подростков катались на деревяшках с железными подрезами, как на коньках. Эти бесцеремонно отпихивали с ледяного бугорка малышей и, широко расставив руки, стремительно неслись вниз по улице, вихря снежную пыль расстегнутыми полами старых отцовских жакетов.
Чей-то курносый малыш в нависшей над глазами отцовской шапке и в огромных валенках стоял в стороне от катающихся и горько плакал. Непомерно длинная женская кофта на нем была расстегнута, и виден был посиневший от холода голый живот, рукава кофты свисали почти до земли, штанишки были коротки и не закрывали ног.
— Ты чего плачешь, Сенька? Ребята побили? — мимоходом спросил Недайвоз и, обращаясь к Леону, пояснил: — Это одного зарубщика, Еськи, из бригады Жемчужникова.
Леон подошел к малышу, присел на корточки.
— Чей ты? — Он отнял от лица его руки, но малыш тут же опять закрыл ими лицо. — Кто тебя побил?
— Тятька мамку побил, — сквозь слезы выговорил малыш и заплакал еще сильнее.
— Брось его, братушка, пошли. Вон мать его, — кивнул Недайвоз в сторону крошечного домика с двумя окнами на улицу. В одном из них краснела подушка.
Леон взял малыша на руки.
На лавке возле землянки, обхватив руками голову, сидела молодая женщина. Волосы у нее были растрепаны, кофточка разорвана, и левая грудь почти обнажена. Женщина тихо плакала.
Леон взглянул на посиневшие, обутые в рваные калоши, ноги ее, на вздрагивающие плечи и направился в домик.
— Я до мамки, я до мамки! — заболтал ногами малыш, стараясь спрыгнуть с рук Леона. Женщина вздрогнула от неожиданности, увидев Леона, и торопливо оправила кофточку.
— Еська в хате? — подойдя к ней, спросил Недайвоз и, не дожидаясь ответа, пошел следом за Леоном.
Зарубщик Еська, с худощавым лицом и взлохмаченной шевелюрой, сидел за столом, о чем-то пьяно разговаривая сам с собой. На столе стояла недопитая бутылка водки.
При входе Леона он поднял голову и бессмысленно уставился на него. Мальчик съежился в комок, всем телом прижимаясь к Леону.
Леон бегло взглянул на широкий топчан в углу, покрытый рваным одеялом, на перекосившийся стол и два табурета, молча подошел к шахтеру и опустил мальчика на пол. Потом взял бутылку и, отняв от окна подушку, вылил водку в сугроб.
Еська грубо отстранил от себя мальчика, приблизился к Леону вплотную. Несколько времени он стоял молча, враждебно поглядывая то на него, то на пустую бутылку.
— Ты ее покупал?.. — злобно выругался он и сжал кулаки, намереваясь драться. Леон взял его за плечи, повернул к сыну и спокойно сказал:
— Тебя дите боится, отец… Приласкай возьми.
