Он надел картуз и открыл дверь, но Варя задержала его.
— Илья, ты что-то таишь от меня… Что случилось? Куда ты идешь? — волнуясь, спросила она и положила ему голову на грудь, скрывая слезы. — Не ходи, Илья… Я чувствую… Я боюсь за тебя.
— Не волнуйся, милая, — сурово сказал Чургин и большой теплой рукой погладил ее по голове. — Ничего особенного не случилось Я только дойду до гостиницы… То есть зайду к Симелову, — запнулся он и, взглянув на сына, игравшего в люльке, неторопливо вышел из комнаты.
«А что, если в самом деле нагрянуть сейчас в номера Кальянова и вывернуть все их подлые душонки наружу?» — думал Чургин, шагая по коридору.
У выхода он лицом к лицу столкнулся с Иваном Недайвозом, бежавшим ему навстречу.
— Гаврилыч? А я к тебе…
— Еще что случилось? — спросил Чургин.
— Ребята послали узнать… — Иван Недайвоз немного замялся, — как ты жив-здоров.
— Иди передай: жив, мол, здоров, того и вам желаю. — Чургин усмехнулся. — Все?
Иван Недайвоз решительно тряхнул головой:
— Нет! Раз мне тебя препоручили, я не отстану от тебя, Гаврилыч. Ты куда?
— Думаю до кальяновских номеров пройтись… Там меня ждут.
— Не чуди, Гаврилыч, там подрядчики со Степкиной шатией с обеда пьют. Заманивают, гадины, — не понимаешь?
Чургин немного подумал и решительно сказал:
— Пошли!
— Тогда погоди, я свистну своих ребят. Они тут недалече.
Недайвоз взял два пальца в рот, готовясь свистеть, но Чургин остановил его. Невдалеке показались тени быстро подходивших людей.
— Гости в дом, а хозяин бежать? — раздался голос Луки Матвеича. — Куда это? — спросил он, подходя и протягивая руку.
Вместе с ним подошли Семен Борзых, Загородный, Симелов.
— Да вот в том-то и дело, что ко мне другие гости с хутора приехали, — ответил Чургин. — Да и Леон бредит. Может, пойдем к доктору? Я как раз хотел пойти предупредить его.
— Отлично, — сказал Симелов, — идите, я догоню вас. Зайду только проведать больного.
— Тогда не будем терять времени, — предложил Лука Матвеич и, взяв Чургина под руку, пошел с ним вперед, тихо расспрашивая его о событиях дня.
Когда проходили улицей поселка, Иван Недайвоз, шагавший позади всех, несколько раз оглянулся и заметил человека, перебегавшего от дома к дому и прятавшегося в тени построек.
— Гаврилыч, — тихо позвал он, — какая-то собака следы нюхает.
Чургин и Лука Матвеич оглянулись. В этот момент между постройками мелькнула тень человека.
— Наверно, моей особой шпик интересуется, — шепнул Чургину Лука Матвеич, — Он еще вчера на вокзале увязался за мной.
— Тогда соберемся у Недайвоза. Семен, веди, — сказал он Борзых и обернулся к Недайвозу. — Иван Филиппыч, идем к тебе. А ты… задержи шпика.
Недайвоз присел на корточки и быстро юркнул за угол дома. А немного погодя он по-пьяному горланил на всю улицу, шагая… за подрядчиком Сусловым, который выслеживал Чургина. Потом где-то отозвались голоса приятелей Недайвоза, он закричал, что его «бьют», и не прошло и пяти минут, как подрядчика окружили и избили в кровь.
Старый Недайвоз еще сидел за сапожным столиком, когда к нему постучались гости. Он обрадовался им, жена Ивана засуетилась кипятить чай, но Чургин сказал, чтоб не беспокоилась, и попросил разрешения посидеть у них с товарищами.
— Так, посидим, побеседуем… И вы послушаете, дядя Филипп. Только, — посмотрел он на окна, — ставни надо хорошенько прикрыть.
Вскоре пришли Симелов и Ольга. Иван Недайвоз со своими приятелями остался на улице.
…Домой Чургин возвратился поздно. На столе он нашел записку от Стародуба с приглашением на чашку чаю. Утром, уходя на работу, он сообщил Дубовым, со слов Симелова, что положение мальчика безнадежно и что везти его в Новочеркасск — только напрасно мучить. Егор в тот же день уехал на хутор, оставив жену у Чургиных.
Две недели Леон пролежал в постели. Ходить он мог только медленно, осторожно, потому что малейшее движение вызывало боль в животе. Он исхудал, лицо его пожелтело и заросло чернявой бородой, нос как бы удлинился. Смотрел Леон на себя в зеркало и только грустно качал головой. Такой ли он был прежде? И всему этому причиной была шахта.
Как часто за время болезни ему вспоминались неохватные донские степи, пахучие хлеба и травы, звонкий гомон птиц. И Леон затосковал по дому, по родной степи, по заросшей камышами речке. Теперь ему нечего было думать о работе в шахте. Одно желание и одна мысль владели им: поправиться и уходить отсюда. Немедленно.
Варя заметила, что Леон не интересовался ни гармонью, ни книгами, с Ольгой был молчалив и неласков и все смотрел в окно, на далекие степные шири. Однажды перед вечером, гладя белье, она спросила:
— Ты не уходить, случаем, вздумал? Даже гармошку в руки не берешь. О чем так зажурился?
Леон стоял у окна. За окном, через выгон, с обушками на плечах, устало шагали шахтеры. От шахты в степь убегал длинный поезд с углем.
— Ты думаешь, в хуторе тебе лучше будет? — продолжала Варя, разглаживая утюгом ситцевую Леонову рубашку. — Ушла от тебя хуторская нищая жизнь, — забылась. А вспомни-ка, что говорил, когда приехал?
