— Домны — это тоже политика. И я требую, — сердито сказал Леон, — чтобы ты взял слово сам и высказался за выдувку печей.
Овсянников дал слово соблюдать условия соглашения.
После перерыва говорил Ряшин и поддержал предложение Леона. Вслед за ним Овсянников заявил, что социалисты-революционеры будут голосовать за выдув домен, и вопрос наконец был поставлен на голосование. Большинством голосов было решено: перевести работу доменных печей на холостой ход.
Леон объявил, что заседание прерывается до двух часов дня, а затем будут обсуждаться требования рабочих к владельцу завода.
Иван Гордеич подошел к нему и крепко пожал руку:
— Теперь я своими глазами увидел, что за люди вы, социалисты. Молодец, сынок, за правильное дело стоишь. — И он потрепал Леона по костлявому плечу.
В два часа дня заседание Совета возобновилось. Требования рабочих были намечены еще накануне, на собраниях в цехах, и состояли из шестидесяти пунктов. Но теперь, в чайной собралось еще больше народу, чем прежде, и, когда начали обсуждать требования, посыпались новые предложения. Тут были жалобы на десятников и на плохие рукавицы, предложения о выдаче пакли для рук и о сооружении амбулатории, требования повысить расценки женщинам-работницам и протесты против работы детей…
У Лавренева рука устала записывать все, что предлагалось, но Леон говорил ему:
— Пиши все. Пусть люди выскажут все наболевшее.
Наконец предложения кончились. В списке оказалось более сотни пунктов, и тогда приступили к обсуждению каждого пункта в отдельности.
Когда речь зашла о том, чтобы революционным путем осуществить некоторые предложения, слова попросил Кулагин. Важно стоя возле стола, он белым платочком протер стекла темного пенсне.
— Некоторые из предложенных здесь мероприятий, — медленно заговорил он, растягивая слова, — могут быть проведены только в государственном масштабе, следовательно, требуют соответствующего законодательства. Мы же не законодательный орган. Кроме того, я решительно возражаю против анархических действий такого рода, как, скажем, разгром мужиками крупных сельскохозяйственных экономий…
Его прервал голос Федьки:
— Можно спросить у оратора в синих очках? А как вы считаете, господин хороший, крестьяне имеют революционное право отобрать землю у помещиков?
— Дельный вопрос, — поддержал его Данила Подгорный.
Кулагин смутился и неуверенно продолжал:
— Я, конечно, могу ответить. Но этот гражданин меня не совсем понял…
— Громче!
— У него язык про крестьянство говорить не поворачивается.
— Он в крахмалке, а от мужика навозом пахнет.
— Я депутат, и оскорблять меня вы не имеете права, — возмутился Кулагин.
— Не велика шишка, коль гнешь не туда, — тенорком выкрикнул дед Струков. — И вообще эту меньшевистскую ихнюю лавочку надо прикрыть.
Началась перебранка, поднялся шум. Ряшин хотел выступить с протестом, но в это время к столу президиума протискались два железнодорожных чиновника. Один из них, маленький, юркий, попросил у Леона слово, снял фуражку и прочитал бумагу:
— «Мы, делегаты от служащих железнодорожного узла, решили присоединиться к забастовке и просим Совет учесть следующие наши требования к железнодорожной администрации: первое — устранить участие жандармов в деле приема и увольнения служащих; второе — официально признать существование нашей профессиональной организации; третье — всем железнодорожным служащим и их семьям при передвижении предоставлять места в вагонах второго, а не третьего класса, где приходится…» — делегат замялся, кашлянул.
— Читайте, читайте, — сказал Леон, и чиновник еле слышным голосом дочитал требования:
— «…где приходится переносить едкий табачный дым употребляемой простым народом так называемой „махорки“ и слушать пагубно отражающееся на воспитании детей грубое красноречие рабочего люда».
— Как, как?
— А вы что, махорки боитесь? — послышались язвительные голоса.
Леон видел, что делегаты попали в неловкое положение, и предложил приветствовать забастовку служащих железнодорожного узла.
В это время над головами присутствующих показалась большая фуражка почтового чиновника, и к столу пробрался телеграфист Кошкин. Фуражка его была сдвийута набекрень, конопатое лицо улыбалось, и все знавшие его поняли, что он пришел сообщить что-то важное.
— Телеграмма из Петербурга, товарищ Дорохов, — сказал Кошкин Леону. — Я вчера отбил им, что у нас создан Совет и что мы бастуем, и вот получен ответ.
Он распустил ленту и с подъемом прочитал:
