Ужин избавил меня, наконец, от этих разговоров; нить словопрений прервалась. В комнату вошли несколько слуг и стали подавать ужин. В доме мастера Фаноса слугами были его же ученики из красильного заведения. Ученики-подростки быстро принесли и поставили на стол все, что было приготовлено к ужину: один нес хлеб, другой — соль, третий — вино, четвертый — блюдо с кушаньями. Увидя их, я очнулся от дремоты. Сон совсем слетел с моих глаз, когда я заметил, что эти сорванцы глядели на меня с усмешкой; один из них даже наступил нарочно мне на ногу. Но у меня было больше повода к смеху: у всех руки по самый локоть были синего цвета, даже лица и носы были вымазаны в синюю краску. Да мудрено быть учеником красильщика и не покраситься! А я? Чей я ученик?.. В какую краску должны окраситься мои руки?.. Эти вопросы не давали мне покоя…
После ужина я попросил мастера Фаноса дать мне отдохнуть. Он приказал одному из учеников приготовить постель в гостиной. Опрятная постель служит главным показателем зажиточной жизни семьи, а такой чистой постели, какую предоставили мне, я в жизни не видывал. Не успел я положить голову на подушку, как глаза мои сомкнулись.
В полночь я проснулся от нестерпимой жажды. Отведать соленой ванской селедки и притом на ночь — нелегкая вещь. Меня крайне удивило, что Аслан еще не ложился спать: он сидел перед масляным светильником и писал.
— Что ты пишешь? — спросил я его.
— Письма. Завтра утром отъезжает посыльный. — Но куда и к кому — он мне не сказал.
— Если будешь писать охотнику, передай мой привет.
— Хорошо, — ответил он, продолжая писать.
Я понял, что мешаю ему, и смолк. Спать больше не хотелось. Лежа в постели, я с изумлением глядел на Аслана. Он был живым воплощением энергии. Но куда была направлена эта неиссякаемая, вечно движущаяся сила, — мне было непонятно. Гусиное перо порой быстро носилось по бумаге, как его быстрокрылая мысль, порой двигалась медленно с какой-то предусмотрительной осторожностью. Если б я имел возможность прочитать его письма, ничего б не понял, хотя они и были написаны на армянском языке и армянскими буквами. Лишь много позже я усвоил эту условную форму письма, понятную лишь пишущему и адресату.
Аслан все писал. Я продолжал смотреть на него. Разнообразные мысли, смутные и бессвязные, мелькали в моем незрелом уме, и трудно было мне разобраться в них. В моем воображении выплывали и вновь исчезали, подобно виденьям, те превращения, многократные и разнообразные, в которых мне пришлось видеть этого загадочного человека. Вот он в арабском минарете, среди безмолвных руин, со своей разбойничьей шайкой сидит у пылающего костра в ожидании, когда сгустится ночная мгла, прекратится движение, люди погрузятся в спокойный сон, — чтоб выйти на большую дорогу и приняться за темное дело… Вот он в одежде схимника, спустился в ущелье «Катнахпюр»[37], медленным размеренным шагом прошел он мимо меня и исчез среди скал, словно призрачное видение. До сих пор звучит в ушах моих его грустная песня бедуина, которой он вызвал из густого кустарника старую колдунью и маленькую девочку Гюбби… Вот он в костюме ванского коробейника в шатре езидского князя. Красавица Тути воспаленными страстью глазами глядит на него из-за полога шатра, не подозревая, что в сердце сурового и жестокого юноши нет места для женской любви. Вот он в доме «сумасброда» с глубоким волнением и гневом слушает грустную повесть сердобольного священника о бесчинствах, творимых епархиальным начальником. А теперь я вижу его в доме какого-то загадочного ремесленника; он — доктор, человек с высшим образованием… И мне запрещено говорить, что он армянин. Почему он открещивается от своей национальности, почему беспрестанно меняет свой облик сообразно с местом и обстоятельствами? Все эти вопросы долгое время занимали меня, но я не мог придти к определенному выводу.
Особенно заметно было с первых же дней нашего путешествия, что его постоянные таинственные свидания происходили, главным образом, с лицами, протестовавшими против правонарушений и бесчинств в стране; и всех этих лиц, принадлежавших к разным племенам и национальностям, связывала какая-то неведомая нить, она соединяла воедино их сердца и волю. Но в чьих руках находились концы нити, кто именно направлял волю всех к единой определенной цели — это и по сие время остается для меня тайной. Каро, Аслан, охотник и все их единомышленники являлись отдельными составными частями механизма довольно сложной машины. Но что за сила приводила в движение и направляла эту машину? Это был, казалось мне, высший дух существующий в неизвестности, дух могущественный и недосягаемый, своей невидимой рукой правящий и руководящий сердцами и мыслями людей…
