Выбравшись к пустырю, Таннис остановилась. Она дышала быстро, часто, едва не захлебываясь. В боку кололо. Сердце колотилось от страха и гнева.
И Таннис, прижав руку к груди, уговаривала его вернуться к обычному ритму.
Что делать?
Бежать? На станции наверняка будут караулить… и на пристанях… и выходы из города перекроют. Проклятие! Надо было убираться сразу, когда только деньги получила…
Спрятаться и выждать? Пара недель в тихом и спокойном месте, а там… глядишь, рвение королевских ищеек поутихнет и Грент подумает, что ей все-таки удалось ноги сделать. Конечно, он пошлет Томаса и остальных караулить Таннис в Уайтчепеле, будет потихоньку перебирать старые крысятники, подвалы и чердаки, но вниз не полезет, побоится подземников.
И Таннис, добравшись до старой колокольни, нырнула в лаз, порадовавшись, что за многие годы тот успел зарасти кустарником. Сумку, которую она чудом не выронила, оставила у входа.
Мысли были чужими. Прежде у Таннис не выходило думать так, чтобы ясно и со злостью.
Она вернулась, обойдя пустырь краем, добравшись до неприметного, вросшего по самые окна в землю домишки, хозяин которого отличался патологическим отсутствием любопытства. И увидев Таннис, он только хмыкнул:
– Вот и свиделись. Повзрослела.
– А ты постарел.
Он дернул правым плечом и поскреб левое, знакомо перетянутое грязной повязкой. В плече, сколь знала Таннис, сидел наконечник стрелы, который и отравлял жизнь папаше Шутгару. По дождливой погоде, когда наконечник оживал, папаша становился мрачен и прижимист сверх меры, хотя его и так сложно было упрекнуть в неподобающей щедрости.
– Есть чего? – поинтересовался папаша, открывая дверь хижины.
А в ней все по-прежнему. Знакомо заскрипела под ногой половица, и в нос ударила странная смесь гнили и благовоний.
– Вот. – Таннис вытащила брегет. – Возьмешь?
Папаша проковылял к прилавку, которым служил древний стол, подпертый на один угол кирпичом. Ни стол, ни кирпич за прошедшие годы не изменились. И папаша, кинув на стол грязный платок, положил часы, раскрыл, провел пальцем по крышке. Замер. Он мог сидеть так долго, придирчиво оценивая каждую вещь, и некогда эта его привычка выводила Таннис из себя.
Папаша перевернул брегет, поскреб заднюю крышку, потряс и, поднеся к уху, вновь замер.
– Что…
Папаша приложил палец к губам, и Таннис замолчала. Он слушал биение механического сердца, кивая собственным своим мыслям.
– Дорогая штучка, – наконец произнес он. И назвал цену, безбожно заниженную. И в этом папаша остался верен себе. Торг был коротким, злым, и он, осклабившись – как ни странно, но зубы у него сохранились все, пусть и темные, кривые, – сказал: – А ты повзрослела, стрекоза. Я рад, что ты еще бегаешь.
– А уж я до чего рада.
Вспоминать о прошлом было… неприятно.
– Осторожней будь. – Он убрал часы в ящик стола, где – Таннис не сомневалась – лежало немало презабавных вещей. Папаша поднялся и, потерев раненую ногу, проковылял к ширме.
– Мне не деньгами.
Деньги у Таннис имелись, но показывать их папаше при всем его добром к ней расположении – надо же, и оно не истерлось за минувшие годы, – было неразумно. Папаша кивнул, ничуть не удивившись.
– Две коробки яичного порошка. – Таннис присела на шаткий табурет. – Мясные консервы есть?
Кейрен вряд ли долго на хлебе с водой продержится. И уж точно не обрадуется новости, что заключение его продлится на неделю-другую, а то и дольше.
Товар папаша Шутгар по-прежнему хранил в старых коробках, расставленных по одному лишь хозяину ведомому принципу. Он ковылял, заглядывая то в одну, то в другую, запускал руки, перебирая жестяные банки, громыхая стеклом и вздыхая так горестно, словно жаль ему было расставаться со столь ценными вещицами.
– Слушок прошел презабавный, – папаша поставил к горе банку джема, судя по виду застоявшегося, но все равно такая щедрость была непривычна, – что ищут тебя.
Полиция?
Нет, о полиции папаша Шутгар упоминать не стал бы.
– И ежель случится кому тебя заприметить, – он вытащил и пару серых матерчатых сумок с широкими лямками, в которые сам принялся распихивать покупки, – то надобно словечко шепнуть. За такое словечко живыми деньгами заплатят. Прилично, я тебе скажу, заплатят.
Таннис вздохнула.
Что ей делать? А ведь папаша знает про подземелья… и нечего думать, что забыл он. Небось до маразма Шутгару далеко, и на память он не жалуется.
– А ежели голову твою бедовую принести, то и втрое выйдет, если не вчетверо.
Он вышел, исчез ненадолго за ширмой, но вернулся со свертком, который сунул в руки.
– Мясо сушеное. Залечь тебе надобно на месяцок, а то и два…
– Спасибо.
Мясо. Сушеное. Совет. Нет, не собирается папаша Шутгар сдавать ее. Свой он человек, из старых, честных, хоть бы и честность эта весьма сомнительного пошиба.
– Заляжешь на месяц. Недельки через две я… у своего склада буду, если не забыла, где искать.
Таннис тряхнула головой: разве ж забудешь?
– Вот там и встретимся. Если чего мало будет – скажешь.
– Спасибо. Я… я расплачусь за помощь.
