Гузакова возвратили в ту же камеру. Его неотступно терзала одна мысль: почему приговор вынесли не всем. Что затевают жандармы? Об этом он немедленно сообщил связным через тюремные стены. Получил ответ друга «Выясню. Ка…».
Прошла мучительная ночь. Днем неожиданно позвали:
— Гузаков! На свидание.
— Кто же это мог добиться свидания? — размышлял Михаил, пока вели его в особую комнату.
— Миша!
— Вера!
Они бросились друг к другу в объятия. Михаил тотчас почувствовал за воротом бумажку.
— Нельзя, нельзя, госпожа, так близко подходить, — предупредил надзиратель. — Присядьте вот здесь и говорите только о личных делах.
— Миша! Меня пустили на суд, как твою гражданскую жену. Я подала заявление, чтобы нас обвенчали. Ты согласен?
— Верочка, милая! Согласен!
— Я буду добиваться, чтобы сделали это как можно скорее.
— А я буду ждать, дорогая.
— Я пойду за тобой хоть куда! И что бы с тобой ни случилось, буду всю жизнь тебе верна.
— Спасибо, милая. Я ценю это, но надо ли жертвовать собой ради меня?
— Не говори так, Миша. Ради тебя я готова хоть в петлю!
— Что ты, что ты, Верочка!
Михаил мог допустить мысль о своей смерти, но о смерти Веры… никогда.
Молодые, красивые, смелые, они оба готовы жертвовать своей жизнью ради друга.
— Свидание окончено! — проскрипел надзиратель.
Михаила терзало нетерпение, тело жгла бумажка, лежавшая за воротом. Но надзиратель торчал у волчка. Наконец в волчке появился желтый свет, надзиратель ушел. Пора. Михаил вынул бумажку и торопливо прочитал:
«Прокурор затевает второй суд, передает дело в военный Казанский окружной суд. Обвиняют тебя во всех грехах — в захвате оружия, динамита, денег и прочего. Крепись. В этом ты не виноват. Ждем Петруську с друзьями, которые хлопочут о тебе. Будь здоров. Ваш «великий конспиратор».
У Михаила заблестели глаза. «Петруська с друзьями готовятся вырвать меня из тюрьмы. Успеете ли, дорогие мои?» — мысленно спрашивал Михаил. — «Крепись. В этом не виноват». Значит, отрицать. Постараюсь.
Гузаков разжевал и выплюнул бумажку в парашу.
Вера много дней добивалась разрешения на венчание с Михаилом. Наконец разрешение дали, но на свидание не пустили, позволили только передать записку. Она написала:
«Милый Миша! Наконец-то добилась разрешения на венчание. Оно назначено на 24 мая. Я приду к тебе в том наряде, который тебе больше всего нравился и в котором я сфотографировалась. Крепко целую тебя. Вера».
Михаил впервые безутешно заплакал. Пока Вера добивалась разрешения, Михаила судили второй раз и приговорили к смерти.
Слезы текли на записку любимой. Звякнули кандалы. Михаил с силой ударил кулаком в стену. Где-то хлопнула дверь, раздался крик, послышались частые удары, грохнула параша, провизжали ржавые затворы. Возня. Еще раз хлопнула железная дверь, со скрежетом замкнулись замки и снова мертвая тишина.
Только стены по всей тюрьме передавали:
— В камере смертников Гузаков Михаил, Лаптев Василий, Кузнецов Дмитрий, Литвинцев, Артамонов… В красном корпусе братья осужденных Павел, Петр Гузаковы. Поддержите их… в нашей камере никто не спит. Следите и вы.
В коридорах снуют солдаты. Надзиратели суют дула револьверов в волчки. Тюрьма притаилась. Слышится робкий стук сверху.
— Та, та та… та. Видим на улице, прилегающей к тюрьме, усиленные посты часовых. У тюремной конторы — скопление жандармов. Вероятно, этой ночью будет казнь.
— Та-та-та! Ту-ту-ту! — Заговорили стены, — этой ночью казнь. Скоро 12. Следите.
Тюрьма ожила: «Ш-ш-ш-тише, слушайте все…» И снова мертвая тишина.
Вдруг в этой жуткой тишине раздался отдаленный лязг цепей:
— Ведут, ведут! — вновь заговорили стены. — Ведут, ведут! — передавали друг другу заключенные.
Сколько глаз в этот миг напряженно вглядывались в темноту майской ночи?! Сколько ушей прильнуло к стенам и волчкам железных дверей в казармах?! Сколько сердец замерло в ожидании самого гнусного преступления — казни людей, боровшихся за свободу?!
Узкие окна не пропускали мутного света, подслеповатые лампы в камерах и электрические «солнца» во дворе погашены чьей-то трусливой рукой. В этой страшной темноте в последний путь мимо корпусов шли честные, свободолюбивые люди.
— Миша! Это ты? — раздался голос с верхнего этажа.
— Нет, я — Артаманов! — ответил сдавленный голос, заглушенный топотом ног и лязгом кандалов.
— Прощай, товарищ, прощай! — покатилось от корпуса к корпусу.
Лязг кандалов, сдавленный крик и топот ног стихли за корпусом в первой части тюремного двора, прилегающего к базарной щепной площади.
…Гнетущая тишина. Минуты тянутся часами. Опять глухо звякнули кандалы.
— Миша, это ты?! — вновь спросил знакомый голос сверху.
