— Простите, господин полицейский, — спокойно ответил Иван, — я же сказал, что дурак германский царь.
Громкий смех заглушил негодующий крик стражника.
— По подво-одам! — приказал земский староста, сопровождавший мобилизованных до Уфы.
Хлынул народ. Мобилизованные и их родственники пошли вслед за подводами до станции Симской.
На сборном пункте в Уфе собралась огромная толпа орущих и плачущих мужчин и женщин, отцов и матерей, мужей и жен. Среди них сновали дородные, нарядные богачи. Эти почтенные отцы, еще вчера звавшие народ отдать свои жизни за веру, царя и отечество, ждали заключения приемной комиссии о непригодности своих чад к военной службе. Они заранее оплатили такое заключение.
А на улицах города «христолюбивая братия» кричала: «Ура! Победу России и славянству! Все на бой за веру, царя и отечество! Мы раздавим Германию!» Духовенство вышло на улицы с иконами и, надрываясь, пело: «Боже, царя храни…» Местная буржуазия несла портреты царской семьи. Газеты трезвонили о единении царя с народом. Они называли изменниками людей, выступивших против войны. Жандармы ловили тех, кто говорил народу правду о войне, и сажали их в тюрьмы.
В Уфе формировались новые необученные и невооруженные войска. На сборном пункте зачисляли почти всех мобилизованных мужчин, кроме тех, за которых комиссия получила немалые суммы. Военные комиссии при формировании частей старались разобщить «неблагонадежных».
В тот день, когда дошел черед до симцев, комиссия получила донесение жандарма:
«Призванные рабочие из Сима не внушают доверия. Они в 1905 и 1906 годах выступали с оружием против царя, убили двух полицейских. Во время проводов нынче среди них произносились вредные речи. Нами захвачены листовки «Наказ солдатам» с вредным содержанием».
Этого было достаточно, чтобы всех мобилизованных из Сима рассовали по разным частям.
Когда деревья нарядились в осенний наряд, в Карпинский сад зашли три человека. Один из них с черной густой бородой, такими же усами, чернобровый, в кепке, накинутой на копну черных вьющихся сзади волос, в скромном демисезонном пальто. Ему было не больше тридцати лет. Второй — в пиджаке, не закрывающем грудь, в черной косоворотке с белыми пуговицами, без фуражки, белоголовый, с седыми усами и подстриженной белой бородой. Высокий, широкоплечий, статный, он выглядел старым, хотя ему не было еще и 50 лет. Третья — молодая женщина в простом наряде работницы, очень подвижная, говорливая. Она называла своих спутников Петруськой и Васюхой. А они звали ее Звездочкой.
В Карпинском саду (вернее на кладбище, которое именовали Карпинским садом) в этот дневной час никого не было. Чернобородый подошел к чугунной статуе, изображающей ангела с крылышками, постучал по ней и сказал:
— Квартиру «американке» нашли.
— Где вы раскопали «американку»? — спросил второй.
— Вот именно «раскопали», — заметила Звездочка.
— В тот год, когда я собирался за границу, по предложению комитета, — пояснил Петруська, — я всю типографию передал Забалуеву Филимону. А он ее закопал на пасеке Якова Заикина. Теперь «Маркс» — уфимский большевик Арцибушев Василий Петрович поручил мне перебазировать типографию в Сим. А Звездочку (партийная кличка Коряченковой Ксении) «Маркс» назначил связной. Она будет доставлять от «Маркса» текст листовок и бумагу. Она живет в Миньяре и сделать это ей сподручнее.
Определив место хранения будущей типографии, друзья расстались. Звездочка отправилась в Миньяр. Петруська — на нелегальную квартиру. Васюха — домой. По пути к квартире Петруська рассказал Василию о том, как ему удалось убежать из ссылки.
— Сюда я доехал под фамилией Скворцова. Четыре месяца добирался до Уфы. Там около месяца задержался у «Маркса» и вот теперь снова в Симе. За дорогу вырастил вот эту бороду, чтобы земляки не признали во мне Ивана Мызгина. Буду жить у бабушки Волковой. Надо, чтобы никто об этом не знал, кроме тебя.
— Постараюсь обеспечить тебе надежную охрану, — ответил Василий Чевардин. — Ну, будь здоров!
На подъеме, около лога стоит низенькая трехоконная избушка бабушки Волковой. За ней, на краю обрыва, баня, вросшая в землю и занесенная снегом. От избушки к бане по глубоким снежным сугробам проложена траншея в человеческий рост. У бани окошечко в сторону дороги. Отсюда хорошо просматривается окраина поселка и дорога, связывающая поселок с железнодорожной станцией.
Это место и выбрал Иван Мызгин для подпольной типографии.
Мастера больше не жаловались на недостаток рабочих рук. Ушедших на фронт заменили подростки и женщины. В армию с завода больше не брали. Играя на патриотических чувствах, заводская администрация загрузила рабочих сверх меры. Двенадцать часов — таков был рабочий день.
