– Да такие же они дураки, как и ты, вот и все! Ну, конечно, и не весь класс был в курсе, это уж я так… Но я-то все знаю! – сказала она хвастливо.
– Все-все?
– Все-все-все!
– И где Житько бабл-гам достает?
– В общаге у иностранных студентов, на Первомайской. На деревянные ложки обменивает.
– А что же ты Горшкова не предупредила, что ему подлянку готовят?
– Кто ж думал, что все
– А… чей она каравай?
– Кто?
– Завьялова, конечно, кто же…
– Не знаю, – призналась Надька с явным сожалением. – Вот этого пока не знаю. Может, кто-нибудь из ее круга, из высшего света… Нет, чего не знаю – того не знаю. А врать не хочу.
Дверь задергалась, потом в нее громко постучали.
– Бросай сигарету… – шепотом подсказала Петракова и фальшиво-веселым голосом пропела: – Кто та-ам?
– Открывай!
Надька быстро повернулась ко мне.
– Опять эта гнида! Слушай, надо срочно дергать отсюда! – и, встав на цыпочки, подбежала к двери. – Ой, одну секундочку, ребята!
Сделав отчаянное лицо, она показала мне рукой на вешалку и затем на окно.
Я покачал головой и остался сидеть на месте.
Надька ударила себя два раза кулаком по макушке, показывая, какой я дурак, и снова сказала игривым тоном:
– Ой, сейчас, сейчас…
Так же, на цыпочках бросилась за моим пальто и по партам прискакала ко мне, как горная корова. Дверь трясли, но не сильно.
– Мотай отсюда, придурок! – зашипела она. – Ты что, ждешь, пока, они и к окну прибегут?
Глупая Надька! Неужели же Кушнарев стал бы атаковать только с фронта, а про тылы позабыл… Да когда в резерве есть несколько полков, даже самый бездарный стратег догадается организовать врагу небольшое окружение.
– Поздно, Петракова… Да и ни к чему… Эй! Эй!..
Но она уже буквально схватила меня в охапку, взгромоздила на подоконник и буквально вытолкнула наружу! Как я еще на ноги приземлился! Следом вылетело пальто и высунулась по пояс Надька:
– Ой, Шапкин! А шапка-то где твоя?
– Да здесь, в кармане… Уйди от окна, кретинка, простудишься!
От освещенного входа бежали двое.
– Стоять! Стоять! – кричали они издали.
Поджидая их, я спокойно оделся и поглубже надвинул шапочку, закрывая уши и брови.
Однажды летом, когда я гостил у дедушки в Калачеевке, при мне на соседскую кошку напали две собаки. Они ее приметили издали, когда она сидела у калитки и вылизывалась, умывалась, и кинулись к ней наперегонки. А кошка уже подчепурилась и спокойно сидела во всей своей красе на зеленой травке. Только уж когда псы были в трех шагах, я увидел, как она удивленно подняла брови: эт-то еще что такое? Главное, не шелохнулась даже и ушком не повела. Должно быть, она тоже свое кино смотрела или что-то вроде того.
И точно так же, как те две собаки, которые не знали, что им делать с кошкой, если она не убегает, Тарасюк и Безбородов сбавили скорость и растерянно остановились от меня шагах в трех.
– Ну и что дальше? – спросил я, стараясь говорить
Они не знали. Стояли, соображали. Не знаю, как Тарасюк, но Безбородов – страшный тупарь. Своими ушами слышал, как однажды на перемене он и еще один дебил из того же восьмого «В» спорили, какая столица в Прибалтике – Рига или Юрмала.
– Руки вынь из карманов! – подал наконец голос Тарасюк.
– Выну… – пообещал я. – А в обморок ты не упадешь?
Со спины я был прикрыт школьной стеной, это самое главное… Они оглядывались нетерпеливо на дверь, сами не решались напасть.
– В общем так, фрайерята, – сказал я, уже не зритель, а режиссер, исполняющий главную роль. – Некогда мне тут с вами лясы точить. Прыгнете – одного из вас точно распишу. Не накалывались еще? Наколетесь… Кто-то из вас – точно, я отвечаю!
И я ушел, не оборачиваясь, не слишком торопясь, не волнуясь… Нет, я совсем не герой. Просто мне все было безразлично. Это всегда со мной происходит после того, как ярость перегорает. Накатит равнодушие – и ничем меня тогда уж не напугать, не обрадовать и не удивить…
И я нисколько не удивился, что шакалье это не кинулось за мною вслед.
И не огорчился тем, что опять с Валей не удалось поговорить, что снова пришлось отложить это, теперь уж на будущий год. Подумал даже, что, может быть, оно и к лучшему… Я себя частенько так утешаю.
Мне кажется, люди просто договорились считать Новый год ужасно веселым праздником. Талдычили они талдычили друг другу: ах, как весело, ах, самый главный праздник в году! Так и вошло в привычку… Сами себя убедили.
Так же и дни рождения: поздравляем! поздравляем! А с чем? Ведь не прибавился к жизни год, а совсем наоборот. Конечно, пока человек мал, он еще не осознает этого и радуется, как дурак. И подарки принимает как награду за то, что подрос на сколько-то там сантиметров…
«Ну-ка, становись вот сюда! Где-е тут у нас была зарубочка? Ого! Вот это ты вымахал! Ну молодец, молодец… Вот тебе… На-ка, держи!»
И садятся скорей пить водку.
