– Ничего, ничего! Заходи, не бойся, одна я сегодня дома, сама себе хозяйка… И у-ми-раю от скуки!
Она пропускала мимо ушей все, что я ей пытался говорить, и сопротивляться я долго не мог по своей слабости, которая пришла на смену кошмарам последних дней и ночей…
– Во-от молодец, давно бы так… – взяла наконец-то она цветы и защелкнула оба замка. – Ага! Попался! Теперь ты мой пленник! Пальто – сюда… Нет, нет, разуваться не нужно…
Она смотрела чуть исподлобья и улыбалась – есть у нее такая черта.
– Ты пришел… Надо же, ты – пришел…
«Я понимаю тебя, Рита… Сам себе удивляюсь, честное слово. Ведь с самого начала, как ты появилась в нашем классе, твердо решил: никогда к ней не подойду, никогда не заговорю первым, никто не сможет даже за спиной у меня шушукать, что вот, мол, и этот туда же, и этот набивается к ней в свиту… Как видишь, это мне неплохо удавалось до нынешнего дня… Но и то, что сейчас происходит, – это ведь в первый и последний раз, да, в первый и последний, можешь не сомневаться, и не по своей воле я здесь, и сейчас я открою тебе это, вот сейчас и скажу…»
– Надо же… Ну, проходи вот сюда и располагайся, где тебе удобнее, а я пойду поищу, во что их поставить… Проходи, проходи! – она легонько подтолкнула меня к двери в комнату, которая, как я понял, принадлежала ей, а сама скрылась, кажется, на кухню, зазвенела там посудой…
Я украдкой вернулся к вешалке и все же снял сапоги. Там, куда мне предстояло сейчас войти, лежал на полу ковер, какой у моих родителей в спальне висит на стене… Заодно быстро причесался перед большим зеркалом.
– Ну что же ты здесь топчешься! – сказала Рита, появляясь в прихожей с цветами, теперь уже поставленными в большую стеклянную банку. – Сбежать хотел? Не получится!
Она так же, как давеча, взяла меня за руку и повела за собой, и я уже не сопротивлялся ее приветливой силе.
– Вот здесь я живу… Хотя правильнее было бы сказать – доживаю. Знаешь, ведь мы переезжаем…
«Знаю, конечно, знаю, Рита. Еще три-четыре месяца, и… Скорее бы настал этот день!»
– Будешь по мне скучать? – обернула она лукавое лицо, обеими руками устанавливая банку с колеблющимися на длинных стеблях гвоздиками посреди письменного стола. – Пусть будет так, ладно? Видишь ли, маман уже начала постепенно упаковываться и в первую очередь, конечно, упрятала все вазы… Ну, так будешь скучать?
«Буду ли… Да я уже сейчас тоскую по тебе… Для меня и теперь тебя уже нет. Мне легче так… Поймешь ли ты меня? Пожалуй, поймешь, если я все это тебе скажу. Но ведь нет, никогда, никогда не скажу… Ни тебе, ни кому-либо другому. Кто у меня лучший друг, Сережа Курилов? И Сереже не скажу…»
– Что молчишь?
– И без меня найдется достаточно скучальщиков… Хватит на твою долю страдателей. Я не из их числа…
«Нет, Рита, нет… Даже намека я тебе не дам, даже махонького намека… Что же, пустить все насмарку? Всю мою игру талантливую, изощренную, которой я хотел принести в жертву Бабкину, – слава богу, что не получилось! – притворство, которое даже ясновидящая Петракова не разоблачила, не сумела раскусить? Нет, моя тайна умрет вместе со мной…»
– Грубить хозяйке! Воспитанные люди так себя не ведут… Однако и хозяйка хороша, до сих пор гостя не посадила! Где же тебе будет удобнее… Да, пожалуй, вот здесь.
Снова, как маленького, за руку, она подвела меня к тахте, покрытой клетчатым пледом, и шутливо, но сильно толкнула на нее. Я так и плюхнулся, растянулся поперек этого персидского изобретения, угодив локтем в маленькую думку, на которой была пестро вышита не то жар-птица, не то колибри в масштабе тысяча к одному. Ноги-то у меня буквально подкашивались от усталости…
– Во-от, – приняла мое падение как нечто естественное. – Во-от, сию минуту и угощение будет… Ты что предпочитаешь, чай или кофе? Ну выбирай!
«Чай, кофе… Да из твоих рук я бы с благодарностью принял даже починкинское пойло, от которого потом чуть не умер…»
– Не надо ничего, Рита, спасибо… Мне уже правда нужно идти, я ведь только…
– Нет, нет, нет! – она положила руки мне на плечи, не давая подняться. – Я же сказала: ты – мой пленник! Значит, что? Значит, подчиняйся!
«Подержи свои руки подольше вот так, Рита, пожалуйста… Да, сердце мое от этого замерло, и я боюсь, что может оно и совсем остановиться, но пожалуйста, пожалуйста…»
– Ты извини, Рита… Не нравится мне это слово – пленник. От плена и до рабства рукой подать…
– А-а! Не хочешь быть рабом? – она тряхнула головой, и волосы ее чуть не задели меня по лицу.
Впервые так близко я их увидел. В школу она приходит гладко причесанная и на затылке такой узелок закручивает, как балерина. А тут – свободны, только схвачены округ головы золотистой тесемкой, чтобы не лезли в глаза…
– Не хочу.
– Даже моим? – сверкнула черными, опасными глазами капризная шамаханская царица, из-за которой брат может убить брата, и отец их забудет, кто виновница смерти, едва увидит ее…
Все есть у Пушкина, все. И то, что было, и что будет…
– А разве ты любишь рабов?
