Я крепко зажмуриваюсь, стараясь сосредоточиться: мешок мой враг, но сегодня торнадо у меня в голове, не дает мне ту концентрацию, к которой я привык. Мой контроль ушел на хрен. Я не могу сосредоточиться на боксе и меня это бесит. Контроль — все для меня. Я контролирую все в своей жизни.
Черт с тобой.
Я хочу ее.
Я хочу трахнуть ее и трахать ее снова и снова, пока она не будет в состоянии даже стоять.
Я внезапно останавливаюсь, весь в поту, поставив руки на бедра, с трудом переводя дыхание. Легкие требуют кислорода. Я необычайно устал. Я потерял свой внутренний баланс и фокус. Все будет лучше, если я всего лишь ее трахну, успокаиваю я себя. Как только я выброшу ее из своей системы, я вернусь к нормальной жизни. Мне нужно трахнуть ее, как можно скорее. Не позволяй ей сделать себя одержимым. Это всего лишь похоть с моей стороны. Ничего больше. Как только я заполучу ее, я смогу уйти, не оглядываясь назад. Не было еще той женщины, от которой я не смог бы уйти. Она всего лишь такая же женщина. В ней нет ничего особенного.
Музыка прекращается.
Каждая мышца кричит от боли, когда я иду к скакалке. Единственный звук, раздающийся в комнате, вихрь веревки, рассекающий воздух, и быстрые щелчки ее ударов по полу.
Я смогу это сделать.
Я контролирую эту ситуацию.
Контроль — это я.
Ни одна женщина не может разрушить мой контроль. Ни одна.
7.
Рейвен
Сняв туфли, я с облегчением шевелю пальцами, прежде чем на цыпочках войти в квартиру Берты. Здесь темно, но я настолько хорошо ориентируюсь, что быстро нахожу дверь в маленькую комнату, где спит Янна. Стараясь не шуметь, я вхожу. Комната купается в мягком свете от небольшого ночника Берты в виде листьев, подключенного к розетке у подножия кровати.
Янна утопает в мягких игрушках. Плюшевый медведь закрывает половину ее лица. Я осторожно убираю его в сторону и смотрю на нее. Иногда мне больно видеть, насколько она похожа на Октавию. А иногда приятно понимать, что частичка моей сестры живет в этом мире. Всматриваясь в милое круглое личико Янны, я вижу в ней Октавию.
Если бы сегодня все пошло иначе, я бы вообще не вернулась домой. У меня начинают дрожать руки от одной только мысли, что я могла больше никогда не увидеть Янну. Насколько я была безрассудной и глупой. Я обнимаю ее и зарываюсь носом в теплый изгиб ее шеи.
Ее чистый, детский запах наполняет мне нос, я чувствую, как на глазах наворачиваются слезы. Я моргаю, чтобы стряхнуть их. Поднимаю ее на руки и выношу из квартиры Берты. Она не просыпается, когда я укладываю ее в собственную кроватку в нашей квартире. Я с нежностью целую ее в лоб.
— Я люблю тебя, детка, — шепчу я. — Я очень тебя люблю и обещаю, что больше никогда не буду так глупо рисковать, как сегодня.
— Мамочка, — сонно произносит она.
— Да, дорогая, — отвечаю я, но она что-то бормочет сквозь сон и засыпает. Я хотела, чтобы Янна называла меня тетей Рейвен, но, когда я отвезла ее в первый раз в детский сад, она стала называть меня мамочкой. Я почувствовала себя виноватой перед своей сестрой, словно Октавии и не было, словно это ни она выносила ее в животе девять месяцев, и словно она всеми фибрами своей души не любила свою дочь. Я испытывала беспокойство по поводу этого, я думала, что если Октавия наблюдает за нами сверху, ей стало бы грустно, что ее дочь, которую она так любила, забыла о ней. Тогда я обняла Янну, и подбирая слова, объяснила ей, что я не ее мама, ее мама была Октавия.
Она опустила глаза вниз и пробормотала:
— Я знаю, но разве мы не можем притвориться?
И я поняла, что она хочет быть такой же, как и все дети в детском саду. Она не забыла свою маму Октавию.
— Конечно, можем, — ответила я и обняла ее еще крепче.
С тех пор она стала называть меня мамочкой. Не знаю, насколько хорошо она помнит свою мать, особенно в последние ужасные месяцы ее болезни, но она кажется счастлива со мной. В день ее рождения мы открываем очередную открытку, которые ей оставила Октавия.
— Сколько еще? — спрашивает она меня.
Октавия оставила ей всего сорок карточек, так что каждый год еще минус одна, и я говорю ей сколько осталось. Она забирается ко мне на колени и сосет палец, словно маленькая девочка. Я не ругаю ее за это. Я просто обнимаю и глажу по волосам. Это моя работа. Обнимать ее и любить так, как любила бы ее Октавия, если бы была жива.
Тихо я пересекаю большую комнату и иду в свою. Я осторожно кладу ожерелье Синди на ночной столик. Мне придется отнести его ювелиру, чтобы он смог починить застежку, и только потом верну ей. К счастью, застежку можно легко исправить. Само ожерелье не пострадало.
Я снимаю одежду, переодеваясь в старую большую футболку. Потом иду в туалет, встаю перед зеркалом и внимательно смотрю на себя. Первое, на что обращаю внимание — две тонкие красные полоски на шеи от того, что Лысый сорвал с меня ожерелье. Потом перевожу взгляд на свои губы.
Они сами собой начинают шевелится, и я произношу:
— Константин.
