Искупление Риза (ЛП) полностью

— О, моя дорогая, — вздохнул он и замолчал, чтобы перевести дух. — Беги. Тебе нужно бежать.

Он отпустил ее и винил в этом собственную тьму и безумие, которое переросло во что-то зловещее. Он позволил уйти своей единственной надежде, потому что не хотел погубить ее. Она была такой хрупкой, как хрусталь, и Риз не хотел быть ответственным за то, что она разобьется.

Пока не хотел.

Риз рассматривал обнаженное тело Рен — ее кисти и ступни начали синеть. Она достаточно долго была обездвижена, и Риз понимал, что рано или поздно должен будет развязать ее, хоть ему очень этого не хотелось. Промежность Рен по-прежнему была заклеена скотчем, и Риз уже знал, как накажет ее, едва она очнется. Он серьезно покарает ее, и тогда они оба смогут очиститься от грехов — так же, как это было у него с другими. И пусть Риз ненавидел Бога, которого, он уверен, не существует, но в глубине его души по-прежнему жил и всегда будет жить маленький мальчик-католик, которым его пытались воспитать. Это отпечатано у него в мозгу.

Краска на лице Риза начала расплываться от пота. Волосы слиплись, а давно не стиранная одежда стояла колом. Он разделся, оставшись совершенно голым перед своей любимой, и, склонив голову набок, любовался ее плачевным состоянием. Черные волосы Рен разметались по подушке, а лицо являло собой жестокое свидетельство издевательств его рук. Ризу пришлось сделать это с ней, чтобы она поняла. И, хоть ему это было ненавистно, но, в итоге, оно того стоило. Он был уверен, что заставит Рен понять: на все есть свои причины. Они должны быть вместе.

Ее когда-то розовые губы были покрыты запекшейся кровью, и снова при мысли о вишнево-красной жидкости его член затвердел. На шее Рен красовался отпечаток его руки — клеймо, говорящее о том, что она принадлежит только ему и никому больше. Посиневшие окровавленные запястья, перемотанные серебристым скотчем, напомнили ему обо всех тех женщинах, в которых он пытался найти утешение, когда прижимался к их мертвым телам в ложной попытке почувствовать единственную, что могла бы понять его.

Ее.

Рен.

Ее привязанные к кровати ноги были напряжены, но мышцы по-прежнему сокращались — она все еще бессознательно пыталась освободиться из его плена. Но ключ от этой тюрьмы был у него, и никто никогда его не сможет получить. При виде заклеенной кусками скотча промежности, рот Риза наполнился слюной. Но не из-за того вкуса, которым он вскоре насладится снова. Скорее, в предвкушении наказания и той боли, которая за ним последует. Риз считал это шагом к ее собственному личному спасению. К расплате, которая очень скоро настигнет ее. Десять лет назад она не была готова, но теперь он не оставил ей другого выбора. Ее лодыжки, как и запястья, были покрыты кровью и тоже посинели.

Услышав стон Рен, Риз повернул голову. Сейчас он чувствовал себя ребенком в рождественское утро, хотя никак не мог припомнить ни одного счастливого Рождества. Все его воспоминания — это валяющаяся в кресле пьяная мать и Рен, открывающая все свои подарки. Ему обычно предназначался тот, что лежал в углу — машинка стоимостью в доллар и размером со спичечный коробок. Риз покачал головой, вспоминая, как Рен вытаскивала из рождественского чулка конфеты и игрушки. Ему же предназначались лишь твердые куски угля. С перепачканными черными руками он сидел и наблюдал за тем, как радуется Рен.

Риз должен забыть о тех временах. Все уже в прошлом. И должно там оставаться.

Рен распахнула глаза. Она выглядела такой же невинной, как и в тот день, когда он в первый раз взял ее. Ее легкие стоны и мольбы с просьбой остановиться звучали тогда в его ушах восхитительной музыкой.

Рен очнулась, и ее взгляд остановился на нем. Увидев, что он абсолютно голый и твердый для нее, она окончательно пришла в себя. Скоро они смогут насладиться тем, что делали раньше. Но теперь Риз уже не мальчик. Он стал мужчиной.

Перед глазами Рен все плыло, но она точно знала, что не спит. Это все было реально. Слишком реально. У нее болело все: от макушки до кончиков пальцев на ногах, которых она почти не чувствовала. Пошевелить руками она даже больше не пыталась. Во рту совершенно пересохло, и, как бы странно это ни звучало, но все, о чем она могла думать, — это вода. Ей необходима вода, чтобы охладить и смочить пересохшие губы и горло.