– Спасибо, Павел, – неожиданно расчувствовался майор. – Это уже кое-что. Будем бороться дальше, может, что и получится.
Перевернута страница в последнем деле, которое предстояло решить. За него это никто бы не сделал, да и вряд ли еще кого-то интересует судьба обычного заключенного.
Негромко постучавшись, в кабинет вошел Аверьянов.
– Отстучал радиошифровку?
– Да, все отправил, Лев Федорович. Операции «Барин» конец?
Михаил держался с напускным безразличием. Может быть, даже слишком напускным, что совершенно не вязалось с сегодняшним днем. Но его понять можно, не каждый день случается перелом в судьбе. Который уже по счету… И всякий раз – один хуже другого. Какое испытание выпадет в этот раз на его долю, никому неведомо.
– Да, конец… Меня переводят в Москву. Хочу привести все свои дела в порядок, в том числе в радиоигре «Барин». У меня для тебя есть новость. Твой срок сокращен до трех лет. Конечно, каждый день в заключении равносилен году на воле, но все-таки это уже кое-что. Время работы в операции «Барин» также вошло в срок. Так что тебе отбывать немногим более двух лет.
– Спасибо, Лев Федорович!
– Не благодари, – нахмурился майор. – К сожалению, я не добился того, на что рассчитывал. Ты достоин большего. Но не все в моей власти.
– Понимаю, Лев Федорович. – Аверьянов старался выглядеть бодро. В нем чувствовалась внутренняя сила. Не всякий может улыбаться, глядя прямо в черный зев суровой неизвестности. – Мне не страшно умереть, однажды уже такое со мной случилось. Мне просто страшно за Марусю и за семью.
– О Марусе не беспокойся, сделаю все, что обещал. Про нее никто ничего не узнает.
– Сколько у меня времени?
– Три дня. Секретов больше нет, ты можешь рассказать о себе всю правду Марусе. Так ей будет легче.
– Я понял, – согласился Михаил, – подберу подходящие слова. Можно мне идти?
– Иди! – произнес майор.
Попрощавшись, Аверьянов ушел. Оставшись в одиночестве, Волостнов достал папку с делом номер «В-144/39» и перевернул обложку. Некоторое время любовался красивым лицом Маруси, потом пролистал несколько страниц. Дело состояло из доносов о ее связи с Аверьяновым. Сплетни, грязь и ядовитая зависть к чужой любви. В личной жизни не было ничего такого, что могло бы заинтересовать органы НКВД. Обычная семья, каких множество. Вместе с тем в папке лежало нечто такое, что в одночасье может расколотить самое крепкое счастье.
Подержав папку в руках, словно пробуя ее на вес, майор подошел к пылающему камину и швырнул ее в полыхающие поленья. Огонь яростно растрепал страницы, а потом, испепелив их, успокоился и затих. Все! Больше нет дела Маруси Зотовой. Грязи тоже не осталось.
Живи, Маруся, счастливо, никто тебя не тронет.
Последние восемь месяцев он находился во Владимирском централе, ожидая своей участи. Суд по какой-то причине откладывался. От Маруси тоже не было никаких вестей. И это было самое тяжкое испытание. Ожидая худшего, Аверьянов практически не спал. Только в этот день удалось немного прикорнуть, но едва через решетки в камеру просочился тусклый свет, как он тотчас открыл глаза. Было где-то часа четыре утра. У него оставалось пару часов свободного времени, когда он предоставлен самому себе, а дальше все начнется по новой: тотальное недоверие следователей, изнуряющие допросы… Опять начнут копаться в его прошлом, расспрашивать, почему он не пустил себе пулю в лоб, зная о возможном пленении.
Когда же все это, наконец, закончится!
Неожиданно в двери заскрежетал ключ. Она с громким скрипом открылась, и в проеме предстал тучный сержант.
– На выход! – коротко скомандовал он.
В груди неприятно защемило: неужели это все?
Вот оно как бывает… Ждешь, надеешься, думаешь, наступит день, который принесет нечто такое, что изменит судьбу к лучшему. А в действительности через каких-то полчаса его ждет небытие, из которого не существует обратного хода.
– С вещами? – обронил Михаил, надеясь разговорить хмурого сержанта.
– Не понадобится.
Аверьянов вышел из камеры, заложив руки за спину. Сержант грохнул дверью и повернул ключ на два оборота.
– Пошел!
За несколько месяцев, проведенных в изоляторе, Михаил ни разу не слышал выстрелы, хотя был уверен, что расстреливают именно здесь. Скорее всего, приговор зачитывают где-то в подвале, оттуда выстрелов не услышать… Глушат метровые стены.
Он прошел несколько шагов, невольно приостановился у лестницы, которая уводила в подвал, ожидая команды, но начальственный голос строго скомандовал:
– Пошел вперед!
Значит, расстреливать будут где-то в другом месте. Тоже темном и глухом. «А может, все-таки на допрос? Мало ли чего? Ну, вот не спится следователю, и решил развлечь себя содержательной беседой с заключенным». Дальше по коридору еще одна лестница уводила на второй этаж, где обычно проходили допросы.
– Прямо! – скомандовал надзиратель.
– Куда меня? В другую тюрьму?
– К стене! – приказал надзиратель, не отвечая на вопрос.
