Искушение полностью

– Только не в том случае, если в прошлый раз он радовался жизни, когда замышлял рейдерский захват половины сверхъестественного мира.

– Обижаешь. Речь шла по меньшей мере о трех четвертях.

– Что ж, напомни мне, чем это кончилось для тебя, – говорю я, опорожнив фильтр, и нажимаю кнопку пуска.

– Неплохо, если учесть, что сейчас я сижу с весьма сексуальными трусиками горгульи на моем мокасине. – Он поднимает левую ногу, и действительно, с носка его вишневых замшевых мокасин «Армани» свисают мои черные кружевные трусики.

– Как это вообще могло случиться? – спрашиваю я, нагнувшись, чтобы сдернуть их с его ноги. Они снимаются, но, когда я смотрю на мою руку, там, конечно же, ничего нет.

Само собой, там ничего нет. То, что я вижу, как он сидит на этой стиральной машине, вовсе не значит, что он действительно находится там. И что мои трусики действительно висели на его мокасине. Вот только я видела их.

– Абракадабра, – отвечает он, взмахнув рукой, как цирковой фокусник. Стало быть…

– О боже. Ты что, покурил что-то? – вопрошаю я.

– Я нахожусь в твоей голове, Грейс. Если бы я покурил, разве это не значило бы, что и ты под кайфом?

– Может, так оно и есть, – бормочу я, потому что не могу представить себе другой сценарий, в котором Хадсон вел бы себя так чудно. Но важно также и то, что в его поведении есть какая-то прелесть.

– А может, сейчас ты просто-напросто приходишь в себя, – отвечает он, и в ярком свете прачечной его глаза приобретают оттенок индиго.

– О чем ты? – спрашиваю я. – Может, тебе нужен транквилизатор?

– Я просто полагаю, что все это необязательно должно закончиться так плохо, как, похоже, считаешь ты.

Я смотрю на него в недоумении.

– Я… вообще не понимаю, о чем ты.

– Да ну? – Он пристально глядит на меня.

– Совершенно не понимаю.

Несколько долгих секунд он ничего не говорит. Затем, когда я начинаю думать, что сейчас он вернется к своему всегдашнему сарказму, он указательным пальцем чертит в воздухе небольшой круг, что, как мне кажется поначалу, не имеет смысла – пока в прачечной откуда ни возьмись не начинает играть песня «Good Feeling» рэпера Фло Райда.

– Что тут происходит? – Я дико озираюсь по сторонам, подозревая, что он разыгрывает меня. Что тут происходит? – Почему ты играешь Фло Райда?

– А почему бы и нет? – отзывается он, затем сжимает мое запястье, когда начинается припев. И прежде чем я успеваю понять, что происходит, он дергает меня за руку, и я врезаюсь в его твердую грудь, пронзительно крича.

– Какого черта? – вопрошаю я, толкая его в грудь, пока он наконец не дает мне оторваться от него. – Что с тобой не так?

– Почему что-то должно быть не так? – отвечает он.

– Потому что мы ненавидим друг друга. И потому что веселая музыка не в твоем вкусе. И потому что сейчас мне совершенно не хочется обнимать тебя.

На этот раз он приподнимает обе брови, и на его лице снова отражается то самое высокомерие, которое я так хорошо знаю и терпеть не могу.

– Кто говорит об объятиях? – спрашивает он и кружит меня в каком-то танце.

– Хадсон? – говорю я, но он, не обратив на это внимания, опять тянет меня к себе и кружит. – Хадсон, – повторяю я чуть громче. – Что ты делаешь?

Он бросает на меня недоуменный взгляд.

– Мы танцуем.

– Нет, – поправляю его я. – Это ты танцуешь. А я начинаю чувствовать, что у меня выворачивается плечо.

– А кто в этом виноват? Танцуй вместе со мной, Грейс.

– Зачем?

– Затем, что я тебя попросил. – Он снова кружит меня, но на сей раз намного деликатнее.

– Но почему ты пригласил меня на танец? – спрашиваю я, когда он опять тянет меня к себе. – В чем дело, Хадсон?

– Грейс? – говорит он, глядя мне в глаза, и на мгновение мне кажется, что я замечаю в них нечто такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Но, может, это только плод моего воображения?

– Да?

Он опять чертит пальцем круг в воздухе, и музыка меняется – вместо Фло Райда начинает играть песня «Shut Up and Dance» группы «Walk the Moon».

И это так остроумно, так несуразно, что я не могу удержаться от смеха. И решив: хрен с ним, – позволяю ему пройтись со мной в танце из одного конца прачечной в другой. Когда песня подходит к концу, Хадсон отпускает меня, и мы стоим, улыбаясь друг другу.

Я невольно начинаю гадать: что подумал бы кто-то из учеников, если бы зашел сюда несколько секунд назад и увидел, как я танцую в одиночестве между стиральными машинами, подпевая песне, слышать которую могу только я сама?