Искушение полностью

– Это было необходимо, – отвечает он, качая головой с таким видом, будто ему не верится, что мы вообще ведем этот разговор. Впрочем, возможно, это кажется невероятным и мне самой.

– Необходимо? – бесцветным голосом повторяю я. – Ты в самом деле считаешь, что убить столько людей было необходимо?

– Не делай этого. Не суди меня, ведь ты не знаешь, о чем говоришь. Тебя там не было. Горжусь ли я тем, что сделал? Нет, совсем не горжусь. Сделал бы я это опять? Да, черт возьми. Иногда приходится делать ужасные, жуткие, чудовищные вещи, чтобы не дать случиться тому, что было бы еще хуже.

– Значит, ты думаешь, что, делая все это, ты предотвратил нечто худшее?

– Не думаю, а знаю. И то, что ты мне не веришь, не отменяет того факта, что так оно и есть. А просто говорит о том, что ты вообще ничего не знаешь. – Он запускает пальцы в свои волосы и снова поворачивается к окну. – Но чему я удивляюсь? Мой младший братец тоже ничего не знает, однако ты веришь ему, а не мне.

– Что ты хочешь услышать? Что я доверяю тебе больше, чем Джексону? Что я верю тебе, а не моему суженому?

– Твоему суженому. – Он разражается резким, лающим смехом, от которого меня мороз продирает по коже, хотя я и не понимаю почему. – Да. С какой стати тебе верить мне, не своей паре?

– Знаешь, что? Это нечестно. Ты пытаешься представить дело так, будто речь идет всего лишь о твоем слове против его слова, но в действительности вся школа так боялась тебя, что они плели заговоры с целью убить меня, лишь бы не дать Лии воскресить тебя из мертвых. А люди не ведут себя так просто потому, что им кто-то не нравится, что бы ты там ни говорил.

– Люди боятся того, чего не понимают. Так было и будет всегда.

– Что это значит? – шепчу я, мысленно приказывая ему повернуться ко мне лицом. – Скажи мне, Хадсон.

Он поворачивается, но, когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах что-то страшное. Что-то темное, отчаянное и полное такой ослепляющей боли, что это разрывает мне душу.

– Ты думаешь, у Джексона есть сила? – шепчет он, и его шепот каким-то образом заполняет всю комнату. – Ты понятия не имеешь о том, что такое настоящая сила, Грейс. Если бы ты это знала, если бы представляла себе, что могу сделать я, тебе не было бы нужды задавать мне эти вопросы, потому что ты бы уже знала ответы.

У меня сжимается горло от уверенности, которой полон его голос, от жути и тьмы, которых он даже не пытается скрыть. Часть меня хочет попросить его объясниться, но другой, большей части меня слишком страшно услышать ответ.

Поэтому я ничего не говорю, а просто продолжаю лежать на кровати, прижимая к груди подушку Мэйси и слушая звук воды, льющейся в душе.

Хадсон тоже молчит, стоя у окна и глядя на тускло освещенный кампус.

Между нами висит напряженное молчание, холодное и лишенное всякого тепла, как тундра зимой. Оно болезненно отдается в заполняющей меня пустоте, и все во мне ноет.

Мне отчаянно хочется сказать что-нибудь – что угодно, – лишь бы разбить лед, сковывающий раскинувшуюся между нами пустыню, но первым заговаривает Хадсон:

– Знаешь, ты была так очаровательна, когда тебе было пять лет.

Я никак не ожидала, что он выдаст такое, и резко сажусь, поскольку странная боль, которой я упивалась, уступила место удивлению.

– О чем ты?

– Ты выглядела очаровательно, когда улыбалась, показывая отсутствие двух передних зубов. Первый выпал сам, а второй ты выбила, когда через две недели ударилась лицом о руль велосипеда.

– Откуда ты это знаешь? – шепчу я.

– Мне об этом рассказала ты.

– Нет. – Я мотаю головой. – Я никому этого не рассказывала. – Потому что иначе мне пришлось бы объяснять, что зуб, пришедший на смену выбитому молочному, рос криво, поскольку молочный был выбит, и что до того, как мне надели на зубы скобку, другие дети насмехались надо мной – поэтому-то я до сих пор так не люблю бобров.