Глупый мальчик, как он не понимает, что я уже уничтожена? Разбита на такое множество осколков, что их невозможно склеить.
Мои родители мертвы.
Моя память утрачена.
Моих уз сопряжения больше нет.
Так ради чего мне бороться?
У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы выходить на бой.
Тучи приближаются, пока не заслоняют последние остатки света, с неба начинает идти дождь со снегом, холодные и колкие частицы обжигают лицо, вытягивая из меня последнее оставшееся тепло.
На меня наваливается тяжелая апатия. Глаза закрываются, разум начинает блуждать, дыхание замедляется. Внутри звучит голос, говорящий мне, что в этом нет ничего страшного, что я могу просто остаться здесь. Могу позволить себе обратиться в камень.
Я не помню последних четырех месяцев моей жизни. Может быть, если я достаточно долго останусь камнем, то не смогу вспомнить и всего того, что происходило со мной после.
Я делаю последний вдох и посылаю все к чертям.
– Грейс! Грейс! Ты меня слышишь? Черт возьми, Грейс, ты меня слышишь? Не делай этого. Не смей. Не смей, черт возьми. Вставай! Черт возьми, Грейс, я же сказал тебе встать!
– Замолчи. – Я не знаю, с кем говорю, а знаю только, что в моей голове звучит какой-то голос и не желает уходить. Не желает оставить меня в покое. Мне хочется одного – спать, а он все говорит, говорит и говорит:
– О Грейс, вот ты где! Грейс, пожалуйста. Вернись, вернись. Пожалуйста, не превращайся в камень. Грейс? Грейс? Ей-богу, Грейс, если ты не проснешься прямо сейчас, я…
– Что? – говорю я, взбешенная донельзя и готовая оторвать голову тому, кто так досаждает мне.
– Вставай! Ты должна встать со снега. Тебе надо выйти на арену. Давай!
Я с трудом открываю один глаз и вижу, что он смотрит на меня своими невероятно голубыми глазами.
– Тьфу, Хадсон. Мне следовало догадаться, что это был ты. Уходи.
– Не уйду. – В его голосе снова звучит отчетливый британский акцент и слышится возмущение. – Я спасаю тебя.
– А что, если я не хочу, чтобы меня кто-то спасал?
– С каких это пор меня вдруг стало интересовать, чего хочешь ты?
– Это ты верно подметил.
– Верно вообще все, что я тебе говорю, – огрызается он. – Просто обычно ты слишком занята ненавистью ко мне, чтобы прислушиваться к моим словам.
– Я и сейчас слишком занята ненавистью, чтобы прислушиваться к твоим словам. – Но я все же заставляю себя сесть.
– Ладно. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но ты должна поднять свой зад с этого снега и выйти на арену, пока еще не поздно.
– У меня больше нет пары, – говорю я ему.
Он делает долгий выдох.
– Я знаю, что узы твоего сопряжения с Джексоном разорвались.
– Если под этим ты подразумеваешь, что их разорвал этот гребаный Коул, то да, так оно и есть.
Несколько долгих секунд он смотрит на меня, затем вздыхает и садится на снег рядом, одетый в черные брюки «Армани» и темно-красную рубашку.
– Почему ты так хорошо выглядишь? – спрашиваю я, крайне раздраженная видом его неуместно смазливого лица.
– В каком смысле? – Он поднимает бровь.
Я всплескиваю руками.
– Идет мокрый снег с дождем. Почему же ты не вымок? Почему ты выглядишь так, будто ты только что сошел с подиума?
– Может быть, потому, что сейчас я не валяюсь на снегу, жалея себя? – спрашивает он.
– Ты идиот. – Я морщусь. – Но ты же и сам это знаешь, не так ли?
– Такой уж у меня дар.
– Скорее, не дар, а проклятие.
– Любой дар – это в том или ином смысле проклятие, ты не находишь? Иначе как бы мы оказались здесь? – отзывается он.
Я поворачиваю голову, чтобы лучше видеть его лицо, одновременно пытаясь понять, что он имеет в виду. Но даже минуту спустя ничего не приходит на ум. В его голубых глазах пляшут зеленые искры.
– Ты смотришь на меня как-то странно, – говорит он, вопросительно склонив голову набок.
– Пытаюсь понять, имел ли ты это в виду в экзистенциальном смысле или…
– Нет, не в экзистенциальном, – рявкает он. – Я имею в виду – почему еще мы с тобой могли оказаться здесь, на этом гребаном снегу, в то время, когда ты должна быть на арене?
– Я тебе уже сказала – у меня нет пары.
– Ну и плевать.
– Как это? – недоумеваю я. – Я не могу участвовать в Испытании, не имея пары.
– Можешь, еще как. Нет закона, который гласил бы, что ты
– Да, но я не смогу держать мяч дольше, чем тридцать секунд, и что же мне делать, если некому будет бросить его?
– Ты сообразительная девушка, – отвечает он. – Ты придумаешь что-нибудь.
– Как это похоже на тебя.
Он вздыхает, затем поправляет мою куртку, разглаживает воротник, рукава. Я жду, чтобы он что-то сказал, но он ничего не говорит. Он просто сидит на снегу с таким видом, будто ожидает каких-то слов от меня.
Обычно мне удается его обыграть, но я замерзла и промокла и чувствую в себе пустоту и много другого, хотя и не могу сказать, чего именно, – и мне совсем не хочется играть с ним в эту игру. Особенно когда он смотрит на меня с этим своим неуместно смазливым лицом.
– А что мне, по-твоему, делать? – взрываюсь я. – Просто явиться туда и бросать мяч, пока Коул не выпустит мне кишки?
