Я и сам не знаю, чего хочу больше. Трахнуть ее или выпороть. Или и то и другое вместе.
— Помолчи и обрати внимание на то, о чем говорит Иван Моисеевич.
— Ага…
Снежина прижалась к стволу огромной сосны, и я не поверил своим глазам. Она задремала. Ее голова свисала под неудобным углом.
Я тряхнул ее за плечо. Она дернулась и произнесла:
— Извините, Иван Моисеевич, очень интересно. Что вы говорили про пути миграции бабочек? Повторите, пожалуйста.
Наш воодушевившийся ученый и музыкант продолжил откуда начал.
А ее голова снова уткнулась в грудь.
Так и пошло. Через то немногое время, что она действительно была в сознании, она зевала, улыбалась, подмигивала парням и испытывала мое терпение. Снежина просто напрашивалась на исключение!
Но она научится. К концу дня поймет значение тяжелого урока.
ЕКАТЕРИНА
После прогулки я намеренно отошла от группы, чтобы снова завладеть Шереметьевым. В некоторых реакциях он был так предсказуем, что глупо было не воспользоваться.
Вот и сейчас он пошел за мной как курица-наседка, собирая своих отбившихся цыплят от стайки.
— Похоже на попытку побега.
— О, хорошая идея, — усмехнулась я. — Если бы еще знать в какую сторону бежать.
Он уставился на меня, как на идиотку. Этот хмурый взгляд был еще злее, чем всегда.
По спине пробежались мурашки.
— Ты верно шутишь. Тут на много километров вокруг только тайга. Не смей без сопровождения выходить за пределы академии.
Я скривилась.
— А с сопровождением могу?
— Ты должна была прочитать правила, — жестче произнес он. — Там указано в каких случаях и с кем ты имеешь право покидать территорию академии.
Я закатила глаза.
— Вы серьезно? Полагаете, мне было время на чтение ваших дурацких правил.
— Предупреждение уже было.
— И что? — не поняла я.
Наша группа под предводительством Ивана Моисеевича уже возвращалась в академию. Девочки оглядывались на меня с ректором. Ну а мне это было даже на руку. Так они быстрее примут меня в свою банду воздыхательниц по Шереметьеву.
— Теперь наказание. Некуда откладывать, раз ты не понимаешь слов.
Он серьезно?
Из головы тут же выветрилось задорное неповиновение. Я попыталась усмехнуться, но в итоге получилась кривая улыбка.
— Сейчас? — проблеяла я, хотя хотела сказать уверенно и с достоинством.
— Идем. За мной.
Шереметьев развернулся и быстрым шагом пошел к академии, обгоняя не только нашу группу девочек, но и другие группы на прогулке.
Что ему пришло в голову? Интересно, какое наказание он выберет для меня?
Но все оказалось банальным до невозможности.
Он запустил меня в небольшой пустующий класс и посадил за парту с компьютером.
— Сейчас ты пройдешь внутреннее тестирование, по результатам которого я определю твой уровень и назначу занятия. Времени у тебя будет четыре академических часа.
— А наказание? — смутилась я, думая, что мы шли сюда за другим.
— В другое время. Раздевайся, присаживайся.
Шереметьев включил компьютер, подождал, когда тот загрузится, потом что-то набрал там, открыл, развернул и указал мне на стул.
Я села и опухла. При всей моей склонности к обучению, внутренний тест этой закрытой академии был каким-то олимпиадным, для обдолбанных гениев, а не для нормальных людей.
— Вы уверены? — все же спросила я, поднимая глаза на Шереметьева.
— Нет. Но мать в тебя верит, а я решил верить ей. Начинай. Время пошло.
Игорь Александрович зашел за спину, отодвинул стул от парты за мной и видимо сел. А я погрузилась в его чертовы тесты.
Через три часа голова гудела, мерцание экран монитора причинял невыносимую боль. Я выключила его и вздохнула. Все. После трех часов ответов на тесты я с трудом могла держать глаза открытыми.
Я встала из-за стола и вытянула руки к куполообразному потолку, пытаясь размяться и снять напряжение со спины и шеи.
Аудитория Шереметьева так и оставалась пуста до обеда, если не считать его самого. Все время он просидел в ряду позади меня, работая на своем ноутбуке. Он был таким устрашающе тихим и неподвижным, что я иногда забывала, что он там. Хотя это было невозможно. Я так думала.
Его присутствие выжигало сам воздух из класса. Обещанное наказание вызывало тревогу и страх. Это работало, как он и обещал. Я представляла себе физическую порку в подвале, оборудованном как раз для непослушных учеников, и тряслась.
Я конечно не сдамся. Буду драться зубами и ногтями, сделаю все, что в моих силах, чтобы он пожалел о том, что оставил меня в академии, но в глубине души я была напугана.
— Ты закончила? — его низкий голос завибрировал во мне, напоминая, что у меня есть надзиратель.
— Как два пальца обоссать.
Он лишь посмотрел, а я поперхнулась. Я могла ошибиться в каждом ответе, но мать и Шереметьев не зря верили в меня. Это был мой уровень. Чуть посложнее, но не таким уж неразрешимым.
Меня мало волновало, что он воспринимает меня как непослушную или беспорядочную в связях девицу, но я не хотела, чтобы он думал, что я тупица.
Моя гордость не выдержала бы этого.
Шереметьев посмотрел на свои часы.
— У тебя еще есть сорок минут. У большинства студентов не хватает времени на эти тесты.
— Я не большинство студентов. Я ответила на все вопросы!
