— Ну конечно. Ты проводишь слишком много времени с Шереметьевым…
— Он ведет мои занятия.
— Да ты хоть знаешь, что произойдет, если его и студентку застукают вместе?
— Ну, у тебя же были планы насчет нашего святоши. Когда застанешь его одного, так сразу и узнаешь!
— Он сядет в тюрьму, а тебя навсегда заклеймят шлюхой ректора. Я не говорю, как тебя сольют в желтой прессе! Тебе этого не простят, Снежина.
— Не простят чего? Того, что я подцепила отшельника-миллиардера? — я подошла к двери и махнула ей рукой. — А не за этим ли вас сюда маменьки сбагрили, Алиса? Но кто успел, тот и съел. Доброй ночи.
— Я не забуду этого, Снежина, — она вошла в холл, бросив хмурый взгляд через плечо. — Я вижу, как ты смотришь на Игоря. Вижу, как он смотрит на тебя! Ты еще поплатишься за это.
Я отбросила рубашки на стул и упала в кровать.
Черт! Алиса тоже подмечает то, что вижу я. Мне не показалось! Шереметьев, каким бы сухарем он ни был, хочет меня. Хочет и терпит. Но я это так не оставлю.
Через неделю я снова сидела в третьем ряду аудитории и наблюдала, как Шереметьев вливает секс в статистический анализ экономических отношений своим глубоким баритоном.
Когда я начала думать о нем как о Шереметьеве, как о личности и сексуальном партнере, а не как о своем преподавателе? Но я уже отделила Игоря от его должности.
Может, это произошло, когда он отдал мне телефон? Сразу стал человечнее? Правда, я все равно не стала звонить матери.
А может, когда шугнул от меня группу парней в одну из моих ночных вылазок на кухню за чем-нибудь съедобным. Правда, потом я мыла полы на всем этаже.
Видеть в нем внезапно человека, а не преподавателя — это осложнение.
Раньше я хотела соблазнить его ради того, чтобы вернуться домой. Теперь я вынуждена признаться, что просто хочу соблазнить его.
Сейчас в аудитории пятнадцать девушек, включая меня. Когда он наклонялся, чтобы поднять выпавший лист, все уставились на его задницу, включая меня.
Точно, его задница само совершенство. Нет другого способа описать эти напряженные ягодицы. Фактически, слова «само совершенство» можно использовать для описания всего Игоря Александровича Шереметьева.
Но это никак не вязалось с его личностью. Для описания его личности я бы выбрала слово — педант.
Или педант в квадрате.
Занудный, скрытный и хладнокровный.
Но при этом чертовски сексуальный.
Для меня он оставался загадкой, и это делало его опасным и интригующим. Я хотела узнать все его секреты. Почему он стал преподавателем? Почему дал обет безбрачия?
Поиски в интернете ничего не дали, кроме информации о его прошлых достижениях.
Днем он был бизнес-королем. Ночью — плейбоем и распутником.
Фотографий Шереметьева было очень мало, как будто их старательно стирали из интернета. Но на тех, что я нашла, он был одет в костюмы и смокинги, посещал экстравагантные вечеринки, на каждой из фото рядом с ним была женщина, каждый раз разная. И всегда дамы были старше, ближе к маминому возрасту. Все прекрасно сложены и поразительно красивы. Иногда знамениты. С умом в глазах и изюминкой в образе.
От этих фотографий меня мутило. Он мог иметь и имел любую женщину, которую хотел, а выбирал определенный типаж. И черт побери, я была совершенно не в его вкусе!
Слишком молодая, слишком очевидная и без изюминки.
Даже сейчас, одетый в черное, он оставался воплощением желания и искушения. Сильная линия подбородка, злобно-красивый рот, каштановые волосы, падающие ему на лоб.
Когда он выпрямился, его пронзительные глаза остановились прямо на мне. Зажглись огнем и потемнели.
О боже, по коже тут же побежали мурашки.
Таким взглядом он должен смотреть только в спальне. Нависая надо мной. На черных простынях, при рваном дыхании, стальной хваткой прижимая к постели.
Я представляла, как его взгляд выглядят именно так, чувственно и горячо, когда он содрогается в агонии оргазма.
Теперь, когда я оказалась в центре его внимания, я скользнула пальцем между губами, медленно пососала его. Вытащила, обвела влажным пальцем нижнюю губу…
— Все свободны, — процедил он слова, не сводя глаз с моих губ.
Я улыбнулась.
Он нахмурился.
— У нас еще есть десять минут, — Ева, так отчаянно желая стать его любимицей, даже не двинулась с места.
— Убирайтесь! — его рев сотряс окна и заставил всех подскочить и покинуть аудиторию менее чем за минуту.
За эту чертову неделю между нами все изменилось. Он вернул мне телефон, чтобы я могла звонить маме. А когда я сознательно показала ему нижнее белье, он перестал наказывать меня, когда приходилось вставать на колени.
Больше мне не нужно было мыть пол. Я просто стояла в углу. Молча.
Всю неделю я спорила с ним, выплевывала непристойные слова ему в лицо в своей обычной злой манере. Но каждое нарушение сопровождалось лишь его гробовым молчанием. Оно заводило меня еще больше.
Мои больные коленки довольно быстро отвыкли от мытья, но это единственное преимущество. Мне ужасно хотелось трахнуть Шереметьева, и как мне казалось, это желание было взаимным.
