Дыхание тяжелеет, по телу пробегает электрический разряд. Я едва заметно подрагиваю от ненормального, неправильного удовольствия. В ресторане, черт бы его побрал! Прямо при отце, который понятия не имеет, что творится у него под носом!
– Сильвия просто не хочет показывать мне все сразу. Правда, дорогая? – спрашивает Мер совершенно спокойно.
Не понимаю, чего мне хочется сильнее: залепить ему пощечину или потянуться и поцеловать. С губ срывается хриплый выдох, когда он задевает одну из чувствительных точек внутри. Вот же тварь.
– В девушке всегда должна оставаться загадка. Но раз у нас сегодня особенный вечер, может, расскажешь что-нибудь, Сильвия? Раз уж Оскар до сих пор не выставил меня из ресторана, я заслужил узнать тебя
Катись ко всем чертям вместе со своей глубиной, Мер!
И я надеюсь, что он слышит меня даже тогда, когда вслух я не произношу ни слова. Крепко сжимаю в руках десертную вилку, да так, что медленно белеют костяшки пальцев, и покусываю нижнюю губу. От помады скоро и следа не останется. Сердце бьется в груди как сумасшедшее, глаза наверняка блестят от вожделения, и мне приходится покрепче стиснуть руку Мера бедрами.
Хватит. Нет, продолжай. Подожди. Хотя бы не здесь!
Мысли судорожно перескакивают с одного на другое, а я и рот-то боюсь открыть. Стоит хоть звуку сорваться с моих губ, как тот наверняка перерастет в томный выдох. Повезет, если не стон.
– Иди к черту, – выдавливаю я из себя и отправляю в рот ложку салата.
Киви, ананас, клубника – вкусы сливаются, не в силах перебить ощущения совсем другие. Кажется, сейчас я могла бы съесть даже пучок травы, не почувствовав подвоха.
– Сильвия, ну тебе же давно уже не шестнадцать, – отец едва не закатывает глаза. – Держи себя в руках хотя бы на людях.
– Да, дорогая, давай хотя бы на людях не будем, м?
И от откровенно издевательской ухмылки Мера низ живота сводит от удовольствия.
Не надо. Пожалуйста, не надо.
Но он все-таки проталкивает пальцы глубже, коротко облизывая губы.
К столу вновь подходит усатый официант, ставит перед ними десерты и ловко собирает опустевшую посуду на металлический столик на колесиках. Я изо всех сил цепляюсь за бортики тарелки из-под салата, словно от этого зависит моя жизнь.
– Мэм, с вами все в порядке? – вежливо уточняет официант.
Не могу найти себе места, мерно покачиваюсь и стараюсь избежать очередного прикосновения Мера, но не могу. Господи, да я делаю только хуже.
Его движения не идут ни в какое сравнение с моими тусклыми попытками удовлетворить себя на кухне вчера ночью. Он толкается в меня уверенно и умело, давит большим пальцем на клитор, и ведет себя при этом как последняя сволочь. На людях. Я и представить себе не могла, что секс – пусть даже и такой – на публике так заводит. А может, все дело в проклятом демоне.
В его поганых флюидах.
– Все… – дыхание сбивается, с губ срывается едва слышный полустон, – м-м-м… хорошо.
– Может быть, принести еще воды?
– Не нужно.
– Ты что-то неважно выглядишь, – говорит отец и тянется ко мне через стол.
– Тут просто жарко. Все в порядке.
Шагов официанта и возни за столом я уже не замечаю. Мир на мгновение пускается в пляс и тонет в яркой вспышке оргазма, а, может, это дрожит мое тело. Слабость растекается от кончиков пальцев до самой макушки, заставляя откинуться на спинку стула и с облегчением выдохнуть. Белье под платьем отвратительно мокрое, и мне очень повезет, если на подоле не осталось заметных пятен – красный цвет не прощает ошибок.
Но это, черт побери, один из самых ярких оргазмов в моей жизни. Страшно представить, что может сотворить это чудовище в постели – там, где не обязательно ограничиваться одними лишь пальцами. Боже, неужели я всегда была такой похотливой? Разве раньше меня заводили подобные вещи? Отвратительно. Стыд расцветает пышным цветом, и кажется, будто еще немного, и сознание обернется бескрайним полем ярко-красных маков. Сейчас мой натуральный румянец наверняка не сумела бы перекрыть никакая косметика.
– А все эти украшения и татуировки, – говорит отец как ни в чем не бывало, – это часть образа?
– Да, – улыбается Мер, не глядя на меня. – Я считаю это одним из способов самовыражения, а самовыражение для художника – самое важное.
– Так вы художник?
– Да. Абстракционист.
– Ну ты и ублюдок, – шепчу я на ухо Меру, улучив мгновение в их с отцом беседе.
Но он лишь демонстративно кивает и, обернувшись, скалится. И на мгновение мелькнувшие острые зубы видны лишь мне одной.
Как меня угораздило связаться не с кем-нибудь, а с беспринципным демоном из преисподней? Какого черта он до сих пор здесь и исполняет желания даже настолько глупые? Ему ничего не стоило отказаться от ужина. Медленно, без особого интереса отправляя в рот одну ложку джелато за другой, я понимаю, что никогда не найду ответов на эти вопросы.
