Он назвал свое имя. Разве это ничего не значит? Мер запросто мог соврать. Да и какая разница? Не должно мне быть до этого никакого дела.
Я запахиваю халат поплотнее и все-таки шагаю в душ по холодному паркету.
Когда-то Небеса были полны удивительной красоты стеклянных дворцов, залитых ослепительно-ярким солнцем. Когда-то о преисподней думали как о невзрачной дыре, расположившейся под миром смертных. Смертных, созданных руками Господа и его верных подданных – ангелов, как один готовых преклонить колено перед великим Создателем. Когда-то. А сейчас о Небесах, кроме смертных, никто и не вспоминает: их двери закрыты две тысячи лет, не осталось и следа ни от верных подданных, ни от стеклянных дворцов.
Сейчас Небеса – такой же уголок запустения, как неприветливый, пожирающий себя изнутри Ад. Тесный и холодный, поросший пылью, насквозь провонявший несбыточными ожиданиями и грехом. Интересно, чем сейчас пахнут Небеса? Сожалением? Горечью поражения? Потерями? Я не могу вспомнить, как выглядел сам, когда меня только-только низвергли в преисподнюю вместе с другими выступившими против воли Создателя ангелами, но отлично помню, как выглядела моя жизнь до этого.
Помню переливающиеся на свету дворцы, залитые кровью братьев и сестер, их исказившиеся в гримасах ненависти и презрения лица. Удушливый запах гари и забивающийся в легкие дым, обжигающую правую половину тела боль и желание стоять до конца. Удивительно, как можно измениться всего за пару тысяч лет, проведенных в подготовленной специально для нас тюрьме. В преисподней, где от ангелов со временем не осталось ничего – нас исказили отчаяние и злость, ненависть к запертому на Небесах заносчивому ублюдку, к смертным, которым повезло выжить лишь благодаря нынешним демонам.
И чем они нас отблагодарили? Нарекли злом чистой воды, демонизировали, попытались превратить в свои забавные игрушки.
– И ты готов обернуться против самого себя ради блага каких-то букашек? – спросил меня тогда один из братьев – Расиэль.
Стоящий на несколько ступеней выше в Небесной иерархии, готовый обрушить меч с золотистой рукоятью, он смотрел на меня, словно я и сам стал одной из букашек – смертным, недостойным и в ногах у ангела валяться. Его мощные крылья были раскрыты за спиной и подрагивали в такт движениям, капли темно-красной крови – чужой крови – срывались вниз и разбивались о потрескавшийся камень под ногами.
– Против самого себя?
Я – и тогда у меня еще было право зваться Мертаэлем – хрипел и сплевывал на пол кровь. Уже тогда у меня осталось всего одно крыло – правое, беспощадно отсеченное мечом, валялось неподалеку. А может, его давно снесло в сторону в пылу битвы. Доносящиеся со всех сторон крики не давали сосредоточиться, от боли мутило, а лязг стали и оглушительный звон битого стекла буквально нашептывали: ничего не выйдет. Но я, упрямый и уверенный в себе, намеревался стоять до последнего.
– Если ты не забыл, Расиэль, моя добродетель – любовь, и я один из немногих на Небесах, кто еще помнит, что это значит. Брось оружие, если ты действительно веришь тем заповедям, что установил для нас Создатель.
– Предатель! – процедил Расиэль сквозь зубы, презрительно сплюнул на пол, и утонченные черты лица исказились, превратив его в подобие уродливой восковой маски. – Таким, как ты, на Небесах не место. Преклони колено, пока не поздно, покайся в грехах своих и своих пособников, и Создатель пощадит вас всех. В отличие от вас, его неблагодарных детей, он умеет прощать.
– Поэтому он не сумел простить смертных?
Я горько улыбнулся, уверенный, что наше восстание закончится ничем – пошедшие против Господа ангелы, мы не сумеем защитить ни себя, ни смертных, – но держался изо всех сил.
Надеялся, что пока заговариваю Расиэлю – правой руке Создателя – зубы, кто-нибудь успеет спасти хотя бы некоторых. К чему нам мир без смертных? Чем займутся ангелы на Небесах, если кроме Небес ничего и не останется? Чем займется Создатель? Я отчетливо представлял себе скучающего Господа на Небесном Троне, заселяющего Землю смертными вновь и вновь – и так, пока ему самому не надоест. Так, словно все это игра.
Не он ли учил нас любить детей его такими, какие они есть? Принимать их любыми.
И я научился этому лучше прочих. Тем больнее было проливать кровь братьев и сестер за право смертных на жизнь. Капелька жертвенности нужна всегда, этому тоже когда-то научил нас Создатель, но пожертвовать собственной жизнью, привычным миром и крыльями я готов не был. Так мне казалось.
– Они пошли против воли Создателя, – в голосе Расиэля не было ни намека на сочувствие или любовь. – Тебе не хуже моего известны правила, Мертаэль. Если смертные не подчиняются его воле, у них нет права называться его детьми. У таких, как ты, оно есть лишь потому, что он не разбрасывается лучшими творениями просто так. Мы созданы из его плоти и крови! Мы обязаны служить ему!
