‑ Тимс, ты опять начинаешь? Я тебе когда‑нибудь из‑за твоего нытья голову оторву ‑ глухо, отозвалась вторая фигура. Голос был какой‑то… нереальный. Казалось, вместо прямых слов слышится эхо, причем в которое вписаны гулкие удары по металлу. Совершенно невозможное сочетание для обычного человека.
Если одежды у этих двоих были одинаковые, то внешне они сильно отличались. Тот, кого назвали Тимсом, возвышался над своим спутником на добрый аршин, хоть и имел пусть и высокий, но вполне человеческий рост, а вот второй, несмотря на свою почти карликовость, чуть ли не на целую сажень был шире в плечах. И если Тимс еще вполне подходил под определение "человек", то о его спутнике такое и близко нельзя было сказать.
‑ Господин Листер, это ведь так скучно! ‑ уныло протянул Тимс. ‑ И почему Акарнии все так боятся? Глупые людишки.
‑ Ты тоже человек, ‑ без каких‑либо эмоций произнес Листер.
‑ Не будем о грустном, ‑ хмыкнул Тимс. ‑ Вот завершим это задание, и я опять вернусь к своим картинам, пусть следующее выполняет кто‑нибудь другой.
‑ Картины? Что ‑ картины? Я продолжу свои эксперименты! ‑ слова были произнесены все тем же глухим голосом, но в них прорезались хоть какие‑то эмоции.
‑ Все бы вам эксперименты ставить, истинная красота запечатлена в произведениях искусства!
‑ Совершенно бесполезная вещь.
Последующие полчаса показали, что спор об искусстве между этими двумя возникал не в первый и, видимо, далеко не в последний раз. Лишь когда на границе видимости появилось странное, сильно перекореженное строение, спорщики замолчали. Остановившись, они некоторое время разглядывали здание, после чего вновь зашагали, но уже без слов.
‑ Снизу, ‑ произнес Тимс.
‑ Он твой, ‑ безразлично отозвался Листер.
‑ Хорошо.
Тимс остановился, и в ту же секунду перед ним появилась легкая дымка, а затем из нее резко проступила энергетическая печать, представлявшая собой невообразимо сложное сочетание линий, наложенное на пентаграмму. Стороннему человеку она могла показаться неким хаосом линий и странных букв. Мягко пульсируя синим светом, печать опустилась на песок, а вслед за ней опустился и Тимс. Встав на одно колено рядом с печатью, он дотронулся ладонью до ее центра. Секунду‑две ничего не происходило, а затем от печати во все стороны устремились цепочки символов и десятки линий, а еще через пару мгновений на песке пульсировала печать радиусом более двух десятков саженей.
‑ Как глупо, ‑ равнодушно произнес Листер, стоя рядом с Тимсом, ‑ глупо и расточительно.
В следующую секунду из‑под руки Тимса вырвался поток синего света, через полсотни саженей вонзившийся в землю. Едва это произошло, как окружающую местность сотрясло ужасающим грохотом. В месте, где поток скрылся под землей, единым разом, к небу устремились острые каменные пики, поднимая в воздух тучи песка и не только песка. Пронзенный насквозь, подвешенный в воздухе, на пиках извивался огромный червь. Жуткий рев разносился по пустыне, хвост, который не попал под удар каменных пик, раз за разом оглушительно бил по земле, наполняя воздух песком.
‑ Да заткнись ты, ‑ поморщился Тимс и, повинуясь взмаху его руки, каждая из пик разъединилась на четыре части, разорвав огромного червя на куски.
‑ Глупо и расточительно, ‑ повторил Листер. ‑ За такое бы расточительство, будь ты моим учеником, я бы тебе голову оторвал.
‑ Мне скучно, ‑ тяжко вздохнул Тимс. ‑ Да и не так уж расточительно, хотя, не спорю, глупо. Пыль поднял, да и эту тушу теперь придется обходить.
Еще раз вздохнув, Тимс неспешно двинулся в обход останков мертвого червя.
‑ Довольно крупный экземпляр, добрая сотня саженей точно есть, ‑ произнес Листер, и в его голосе опять зазвучали эмоции, легкий налет сожаления.
‑ Да зачем он вам? ‑ удивился Тимс. ‑ Жалкий и ни на что не годный червяк.
‑ Знания необходимы для моих экспериментов, а чтобы получить знания, иногда приходится заниматься совершенно безынтересными вещами. Например, такими, как этот червь.
‑ Вот поэтому картины и лучше ваших экспериментов, ‑ довольно произнес Тимс, радуясь очередному аргументу в свою пользу.‑ Найдя нужные кисти, краски и пейзаж, я просто рисую и наслаждаюсь. И даже в поисках редких по качеству кистей и красок тоже есть своя прелесть и свое наслаждение.
‑ Наслаждаешься и, кроме наслаждения, не получаешь ровным счетом ничего, когда‑нибудь ты умрешь именно потому, что занимался ерундой, ‑ недовольно произнес Листер.
‑ Тогда ваша смерть наступит как раз из‑за того, что вы не способны понять истинную красоту Искусства. Рисование картин и плетения из энергии ‑ разве это не прекрасно? ‑ с придыханием спросил Тимс, получая удовольствие лишь от одного смысла, что несли в себе произнесенные слова.
