Искусство феноменологии полностью

Деррида выстраивает аналогию между возникновением этического субъекта в акте адресованной к другому речи с появлением на свет «народа Соединенных Штатов Америки»; этот «добрый народ», «во имя и по уполномочию (in the Name, and by Authority)» которого объявляется о создании Соединенных Штатов, возникает лишь ретроактивно, задним числом, в тот момент, когда эта конституция подписывается отцами-основателями[416]. Этическая трансформация, которую субъект переживает, обещая, по форме напоминает политический акт основания суверенного государства, составляющий самую суть американской революции. Аналогия с возникновением политического субъекта в декларации суверенитета показывает, что событие речи неотделимо от «производства субъективности»: субъект ответственности не предшествует речевому акту, но, напротив, этот лишенный самотождественности субъект как таковой возникает в том же самом речевом акте, в котором он на себя эту ответственность берет. Здесь видно радикальное отличие теории Деррида от аналитической теории речевого акта. В одной из ранних работ Остин объясняет, что речевой акт «я обещаю» (который всегда подразумевается в высказывании «я знаю») основан на передаче другому властных полномочий действовать на основании моих слов:

Это рассуждение интересно тем, что здесь (в отличие от более поздней версии теории речевых актов) Остин утверждает, что сама ситуация адресной речи неявно предполагает доверие слушающего, причем это доверие создает ситуацию ответственности со стороны говорящего. Другими словами, с точки зрения Остина речевой акт, будучи светским аналогом «тайно-совершительных формул»[418], предполагает наличие определенной политико-религиозной традиции доверия, внутри которой субъекты обмениваются полномочиями и ответственностью. Само же существование этой традиции, равно как и предполагаемого ею самотождественного субъекта ответственности под вопрос не ставится, поскольку Остин, а за ним и Сёрл, ограничивают свое исследование рамками философии языка. Деррида же ведет анализ одновременно в двух плоскостях: в плоскости этической философии субъекта (и тут тема становления субъективности занимает центральное место) и в плоскости политической. Именно постоянное пересечение этих двух планов исследования и делает его мысль столь трудной для читателя.

С точки зрения этики и философии субъекта остиновское описание представляется Деррида глубоко неподлинным: в этической ситуации мои полномочия как таковые возникают в тот момент, когда я нечто обещаю Другому – еще не имея на то никакого права, никаких оснований, никаких полномочий. Именно доверие Другого создает мой авторитет, мои полномочия, мою ответственность и, в конечном итоге, меня самого – а вовсе не наоборот. Однако природа этого доверия не может быть прояснена без обращения к политической, а точнее, теолого-политической сфере.

Этическая проблематика соединяется с политической в вопросе об autorite. Это сложное для перевода слово, и я перевожу его ситуативно как «авторитет», «полномочия» и «авторитетность»; в важных для дальнейшего обсуждения текстах Монтеня и Паскаля autorite переведено как «власть». Приведу цитату из Арендт, которая, на мой взгляд, проясняет комплексный характер этого понятия: