111. Но заметьте дальше: глаз обладает и математической силой, которая может значительно превосходить его нравственную силу. Когда нравственная сила слаба, то способность измерять, различать может быть громадна, а способность понимать ничтожна. Но я здесь опять должен прибегнуть к помощи физических наук. Я думаю, что у орла нет чутья и что он охотится при помощи зрения, хотя и летает выше любой птицы. Теперь мне нужно знать, каким на высоте двух тысяч футов представляется орлу воробей, ходящий на плетне, или куропатка на поле, покрытом жнивьем? Каким образом эти сероватые пятнышки на сетчатой оболочке дают впечатление чего-то съедобного? Если на орла куропатка производит такое впечатление, то все, что он видит, представляется ли ему с этой точки зрения? И далее, скажите мне, видит ли он только иногда квадратный двор и тем не менее в своем полете суммирует понятия о квадратных дворах там, внизу его? Когда вы проезжаете в экспрессе со скоростью шестидесяти миль в час мимо луга, то постарайтесь заметить кузнечика, и вы составите себе некоторое понятие об оптической деятельности орла, осматривающего только полосу земли, находящуюся под ним. Осматривает ли он нечто и большее?
112. Затем, кроме способности ясного видения, вам нужно еще обратить внимание на способность метрического видения. Ни орел, ни зимородок и никакая другая быстро летающая птица не могут видеть предметы обоими глазами в то же время так совершенно, как это можете вы и я; но подумайте об их способности измерять пространства и сравните ее с нашей. Вы найдете, что вам потребуется усилие и навык в продолжение целых месяцев, прежде чем вы приобретете способность даже сознательно определять глазом расстояния; это один из тех пунктов, на который я преимущественно должен направить вашу работу. И интересно то, что при одинаковой степени практичности вы будете измерять глазом верно или неверно соответственно степени вашей оживленности. Никто не в состоянии взглядом правильно измерить, если он утомлен. Еще на днях, рисуя простую одежду с рукавами, я уменьшил фут на полдюйма, потому что был утомлен. Но, подумайте, какая участь постигла бы ласточку, если б она, огибая угол здания, уменьшила расстояние в фут на полдюйма.
113. Итак, первый ряд вопросов, на который нам нужно получить ответ от науки, называемой оптикой: это вопрос о действительных сокращениях, приспособлениях и всевозможных видоизменениях зрения различных животных, насколько мы можем судить об этом по форме их глаз. Затем, во‑вторых, нам нужно по отношению к себе уяснить влияние чувства цвета на здоровье; различие в физических условиях, в силу которых мы жаждем яркости или ясности цвета; и затем природу чистоты цвета, во‑первых, в видимом предмете и затем в глазе, предпочитающем их.
Опущенная здесь часть лекции относилась к иллюстрации грубости и нежности цвета, причем указывалось на то, что грубые цвета, даже когда они кажутся наиболее блестящими, являются в сущности нечистыми и неприятными и уничтожают впечатление при сопоставлении; тогда как благородные цвета, интенсивно светлые и чистые, вполне господствуют без всякого соперничества, и наоборот, улучшают впечатление и содействуют друг другу.
114. Вы помните, как во вступительном курсе моих лекций я советовал вам больше заниматься в школе чистых цветов, а не теневых.
Со времени этого первого курса лекций мое мнение о необходимости изучения этой чистоты прежде всего и о том, что чистота и веселие выше всех других качеств, глубоко подтвердилось тем влиянием, какое нечистый ужас и нечестивая меланхолия современной французской школы, – этой буквально школы смерти, приобрели над публикой. Я сегодня не стану останавливаться над этим злым безумием. И вот, с целью наилучшим образом противодействовать этому гибельному влиянию, и ввиду других основательных причин я и предложил вам для простой практики геральдику со всем ее блеском и гордостью, ее яркими цветами и почетностью значения.
115. Сегодня мне осталось достаточно времени только для того, чтобы запечатлеть в ваших мыслях глубокий закон этого справедливого восторга, вызываемого цветом и светом.
В любое утро в течение целого года много ли, думаете вы, уст среди образованных европейцев произносят набожную мольбу о «свете»? Много ли уст произносят по крайней мере это слово с определенной мыслью? Правда, ораторы употребляют это слово, как метафору. Но почему их язык так метафоричен? Если они разумеют духовное знание или руководительство, то почему не высказать это ясно и просто вместо того, чтоб употреблять этот фигуральный способ выражения. Ни один мальчик, нуждаясь в помощи или в обучении, не обратится к своему отцу с просьбой о свете. Он спросит у него то, в чем нуждается, т. е. совета или помощи. Почему же мы не просим у нашего Отца небесного на простом английском языке именно того, что нам нужно?
Вы скажете, что мы свыклись с этой метафорой и считаем ее прекрасной и необходимой.
