Европейский нобиль, отягченный утренним похмельем, радикулитом и венериной язвой, выходит из часовни во двор замка после утренней службы. Его сердце растрогано; все самое лучшее и светлое, что в нем было, заполнило душу; в ушах еще звучат ангельские голоса певчих…
И вдруг нобилю представляется, как он подхватывает своим сильным плечом пылающий Господень крест, садится на коня — и превращается в воина. Огонь святой веры перекидывается с креста на его тело и мгновенно сжигает весь накопленный грех, все болячки, язвы и пятна позора… Сгорает тень — остается лишь свет. Он видит себя на коне, скачущим в атаку, в искупительное пламя битвы — а с поля боя ввысь поднимается подобная рассвету дорога, по которой воины Святого престола восходят на небеса прямо в конном строю…
Химера (а крестовые походы, уверяет Марголин, были спровоцированы именно ими) в своем действии пытается выдать себя за светлое откровение. Это как бы дверь в залитое сиянием пространство, которая распахивается перед человеком, показывает ему, как темно у него в душе — и захлопывается вновь, оставляя перед ним тонкую щелочку света и надежды. Человек понимает, где эта дверь — и верит, что может открыть ее, пустив живительный луч в свое сердце. Теперь у него есть мотивация и цель.
Созерцание гаргойлей в древности, в первые века христианства и в раннем Средневековье было обычным делом — их видели практически все. Эти опыты даже не считались чем-то необычным. Духовная сущность могла показать себя десятку христиан, выходящих на арену цирка, или одной-единственной девственнице из Орлеана. Она могла явиться множеству свидетелей один раз или поселиться в отдельно взятой голове, как в скворечнике.
Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что вся ранняя история — это история погони людей за являющимися им знамениями.
— Но вот, — говорит Марголин, — приблизительно на рубеже Средних веков и Возрождения наступает эпоха, когда по какой-то причине небеса словно охладевают к человеку — и перестают посылать ему своих вестников… Скажите, вы ощущаете темную зону богооставленности, в которую вступило человечество?
Голгофский неуверенно кивает.
— Как вы ее толкуете?
Голгофский хмурится. Он понимает, о чем говорит пастор, но не вполне согласен с эпитетом «темная зона» и считает, что этому феномену можно дать естественнонаучное объяснение.
Он излагает Марголину теорию о «двухпалатном мозге»: у ветхого человека, считают некоторые ученые, одна часть мозга как бы изрекала команды, а другая их слушала, и эти внутренние голоса казались героям древнейших эпосов приказаниями богов. Приказания не обсуждались. Они выполнялись.
Развитие и усложнение мозга привело к тому, что «голоса богов» постепенно стихли, сменившись обычным внутренним диалогом. Но та часть мозга, которая слушала, еще сохраняет свои функции — и именно к ней, предполагает Голгофский, и взывают различного рода откровения.
Марголин кивает — он хорошо понимает, о чем речь.
— Но почему тогда небесные откровения идут на спад именно с конца Средневековья? — спрашивает он. — В том ли дело, что падение человечества заставило богов охладеть к своему земному эксперименту? Или произошел очередной качественный скачок в развитии мозга, научившегося закрываться от небесных велений?
Голгофский отвечает, что в подобных смутных вопросах выбор объяснения — дело вкуса и веры. Каждому человеку кажется, что именно он угадывает истину.
— Дело в том, что гаргойли не просто исчезли, — отвечает Марголин. — Их вытеснили химеры.
Что, собственно, имел в виду Ницше, когда изрек свое знаменитое «Бог умер»? Конечно, не самочувствие Верховного Существа. Ницше хотел сказать, что небесная музыка стихла. Божественный орга́н, воплощенный, в частности, в готическом соборе, умолк. В мир перестали спускаться сущности с высших планов, несущие в себе небесную волю. В него прекратили слетаться даже гаргойли зла, направленные Врагом. Наше измерение как бы временно исчезло для Неба — и «свято место», не могущее быть пустым, стали занимать химеры.
Химеры во всем похожи на гаргойлей — это такие же сгустки чужой воли, принимаемой за свою: незримые указы, проецируемые на человеческое сознание. Но они приходят не с высших планов бытия, а создаются людьми — особыми оккультными организациями, контролирующими развитие человечества…
— Вы говорите о масонах? — спрашивает Голгофский.
— Не только, — отвечает Марголин. — Вернее, уже совсем нет, увы… Но если вам нравится, мы можем пользоваться общепринятой терминологией.
Голгофский заинтригован — он специалист по масонству, но о подобном не слышал.
— Именно эти оккультные секты, — продолжает Марголин, — и произвели на излете Средних веков своего рода
— Вы говорите, секты? — спрашивает Голгофский. — Но кому они поклонялись?
— Вы не поверите, если я скажу. Разуму.
