В рабочей комнате Дави — старинный камин, обрамленный двумя колоннами («по воспоминаниям современников, Наполеон долго стоял вот прямо здесь, опираясь на мраморную полку, и глядел на часы в виде бронзового черепа…»). Камин, впрочем, не работает — перестройки и реновации давным-давно перекрыли дымоход. Полка, на которую опирался Наполеон, до сих пор здесь — теперь на ней стоит бюст де Сада в лавровом венке.
В другой комнате, куда улыбающийся хозяин заводит гостя, Голгофского ждет «фантомный дыб» (так наш лысый автор называет ощущение, что его волосы встают дыбом).
На ржавых цепях висит прикованная к стене девушка в рваном платье восемнадцатого века. Она то ли без сознания, то ли мертва. У другой стены — стойка с плетками и хлыстами самой разной формы и размера.
Дави берет бич и взмахивает им; узкое жало смачно щелкает по девичьей щеке. Остается розовый след, раздается тихое и нежное «Ах!» — и девушка открывает фиалковые глаза.
— Это моя Жюстина, — говорит Дави и протягивает свой инструмент Голгофскому. — Вот, не угодно ли?
Голгофский растерянно берет бич. Он уже сообразил, что девушка резиновая, из дорогих электрифицированных моделей. Но вдруг в комнате ведется видеосъемка? Впрочем, если за ценную информацию придется заплатить репутацией, Голгофский готов. Он щелкает бичом — и цедит:
— С-с-сестра!
«Хотел сказать «сука», но в последний момент отчего-то не смог…»
Должно быть, вспомнил о скрытых камерах.
Жюстина закрывает глаза и слегка краснеет. Технический прогресс неостановим.
— О-о! — восхищенно шепчет Дави. — Я прямо вижу московские сыскные подвалы… Иоанн Террибль… Царь-пушкин…
— Царь-пушкин большой, да, — говорит Голгофский, возвращая бич. — Но он не стреляет. С особо крупными приборами такое бывает сплошь и рядом.
Дави счастливо хохочет — и Голгофский видит, что попал в десятку. Теперь они друзья. Они возвращаются в комнату с наполеоновским камином, Дави открывает дверцы бара и спрашивает:
— Перно? Пастис?
Через час они уже дымят маисовым «житаном» и беседуют доверительно и откровенно, как старые друзья.
— Вы добрались до весьма мрачных секретов, мой друг, — говорит Дави. — У Разума действительно есть свои тайные адепты, желающие видеть в нем подобие вечного духа. И с ними хитрый Разум ведет себя почти так же, как вел себя со своими жрецами любой древний бог. Он охотно принимает от них жертвы, и даже является им в заказанном виде…
— Как?
— Например, с рогами и черными крыльями, во лбу звезда et ainsi de suite[6]. Разум как духовная сущность скрыт от людей — но может стать чем угодно. В этом смысле он похож на волшебное зеркало.
— Что он делает, являясь своим адептам?
Дави ухмыляется.
— Как и любой бог, он творит для них небольшие чудеса, не нарушающие равновесия Вселенной…
— А какова роль адептов Разума в истории?
— В последние века они ее направляют, мой друг. Именно они являются создателями химер. Некоторые из этих ваятелей скрыты, другие — на самом виду. Про иных сразу и не поймешь, какому божеству они служат…
— Де Сад был одним из них?
Дави кивает.
Голгофский проявляет сострадание к читателю — и вместо диалога на сто с лишним страниц упаковывает полученную от Дави информацию всего в пятьдесят.
Попробуем перепаковать их в три.
Про маркиза де Сада известно, наверное, все — трудно найти другую жизнь, изученную настолько же подробно. Непонятно, почему он до сих пор не поднят на прогрессивные знамена и штандарты в качестве одного из благородных профилей а-ля Маркс-Энгельс-Ленин (маркиз — очень похожий, в сущности, дворянин, служивший народу в годину революции). Этого человека несколько раз приговаривали к смерти — и за что же?
Например, за «содомию». Причем даже не с мужчиной, а с женщиной. По тем временам это было страшное обвинение; таким же образом английские правые попытаются вскоре заткнуть рот лорду Байрону, якобы «содомизировавшему» свою Анабеллу… Понятно, что возводили подобные обвинения тогда, когда желали расправиться с человеком за что-то другое, о чем не хотели говорить.
«Читатель, — взывает Голгофский, — каждый раз, когда ты переходишь с торрента на сайт секс-услуг и бережливым глазком высматриваешь, включен анал или в допах — пусть пепел де Сада и Байрона стучит в твое сердце! А то ведь есть среди нас еще люди, не верящие в прогресс…»
Хоть про де Сада известно «все», самое главное, как это обычно бывает, осталось незамеченным.
Голгофский уже упоминал про официальный культ Разума, существовавший во Франции в 1793–1794 годах. Теперь Дави возвращается к этой теме.
