— Я знаю его дочь, — отвечает Голгофский. — Мы друзья.
— Ирочка… Я видела только ее фотографии. Она могла бы быть и моей дочерью, сложись все иначе…
Альбина Марковна начинает вспоминать былое. Она, оказывается, долгое время работала совсем неподалеку — в НИИ специнформации. Когда она была еще молода, тут же стажировался юный Изюмин.
— Он был тогда курсантом-пограничником, — говорит она. — Ну и потом он ко мне приезжал, уже из Москвы. Мы встречались несколько лет.
Голгофский осторожно переводит разговор с Изюмина на этот НИИ специнформации. Что это было такое? Ему очень интересно, он как раз работает над монографией про советские НИИ того времени…
— А давайте-ка туда съездим, — неожиданно предлагает Альбина Марковна. — Я давно сама хотела, да все недосуг. А сейчас вот и повод есть… Тут недалеко.
Альбина Марковна везет Голгофского на берег Черного моря. На машине к нужному месту теперь не проехать — почти километр надо идти по тропинке. Природа вокруг так хороша, что Голгофский на время даже забывает о цели своего визита.
Следует длинный диалог, где Альбина Марковна рассказывает Голгофскому, что мощное черноморское присутствие необходимо России с геомистической точки зрения. Голгофский сперва не понимает, что это значит, или делает вид — и Альбина Марковна разъясняет, что Европа тайно тяготеет к воссозданию Римской империи: даже беженцев принимают в основном с тех территорий, где располагались римские провинции.
Боясь спугнуть информатора, Голгофский ни с чем не спорит.
— Геомистика, — говорит Альбина Марковна назидательно, — учит, что единственный шанс России остаться в Европе — это сохранить как можно больше территорий, где когда-то существовала греко-римская культура. Это как всунуть ногу в просвет закрывающейся двери, а поскольку наши недруги закрывают дверь весьма упорно, надо, чтобы на этой ноге был очень прочный боти…
Голгофский собирается уже спросить, зачем, собственно, всовывать туда ногу, — и в этот момент перед ними открывается вид на развалины советской эпохи.
— Пришли, — прерывает себя Альбина Марковна.
Впереди — скелет большого трехэтажного дома, сохранивший фрагменты мозаики: мальчик, бросающий модель самолета в небо, и девочка, несущаяся куда-то на коньках. Ниже, на спускающемся к морю земляном скате — остатки крупной сельскохозяйственной фермы. После лекции Альбины Марковны Голгофскому кажется, что это римские руины.
— Вот тут и располагался НИИ специнформации, — говорит Альбина Марковна. — Его построили сразу после войны, тогда он назывался по-другому. Я пришла позже. Вон там, на третьем этаже, была моя комната.
— В чем заключалась ваша работа? — спрашивает Голгофский.
— Я была комсомолка, — отвечает Альбина Марковна. — Честная, прямодушная. Всей душой стремилась в коммунизм. И начальство это знало. На мне обкатывали передовицы перед тем, как пустить их в печать.
— В каком смысле обкатывали?
— Ну, в самом прямом. Я сидела за столом в обитой пробкой комнате. Передо мной стоял поднос со сладким чаем и печеньем, чтобы лучше работала голова. Мне давали наклеенную на бланк передовицу — их слали по телеграфу из Москвы. Я ее читала и потом выставляла градус веры по десятибалльной шкале.
— Что такое «градус веры»?
— Это был наш внутренний служебный язык. Мне надо было прочитать статью и как бы согласиться с ней сердцем… Или не согласиться. Это не наказывалось, наоборот, от меня требовалась полная искренность…
Альбина Марковна наклоняет седую голову, вспоминая — и грустно улыбается.
— Начальство говорило так: вдохни воздух времени, ощути гул эпохи и спроси себя — слышишь ли ты в нем ту же ноту, которой звенит передовица? Вглядись в свое сердце, Аля. Если оно согласно с каждой строчкой, если пламенеет тем же огнем, который ты чувствуешь в словах, тогда ты ставишь десять. А если ты видишь, что перед тобой вымученная и фальшивая ложь от первой буквы до последней, ты ставишь ноль. Ну а если что-то посередине, тогда ты выбираешь цифры от одного до девяти.
— Вы работали одна?
— Нет, — говорит Альбина Марковна, — нас было шесть. Трое юношей и три девушки, все комсомольцы-отличники. У каждого своя комнатка. Звукоизоляция была как на радио, чтобы не обсуждали материал между собой — это могло повлиять на оценку. Вон, видите те шесть окошек в верхнем этаже? Пол уже рухнул, жалко. А то зашли бы посмотреть. Комнатки совсем маленькие были, ничего особенного.
— И как работалось? Часто вы ставили, к примеру, ноль? Или десять?
Альбина Марковна задумывается.
— Все менялось вместе со страной, — говорит она. — Вместе с жизнью. Как Гагарин полетел и где-то до середины шестидесятых я одни десятки ставила. А потом какой-то перелом случился. Может, повзрослела. Сижу, гляжу в написанное — и вроде бы в передовице все правильно, все разумно, но за словами этими ничего нет. Просто значки на бумаге. Пустые и плоские. Горизонта нет.
— А раньше был?
