— Сейчас и так говорят, и так, — сказал молчавший до этого Басмач. — Тонкостей уже не понимают.
— А ты, выходит, понимаешь, — ответила верхняя полка насмешливо. — Тогда, может, этот случай нам растолкуешь?
— Какой?
— Да с чепушилой этим. Который полку зашкварил.
— Объясню, чего ж тут.
— Ну давай.
— Вы интересуетесь, зачем он в дупле пальцем ковырял? — спросил Басмач. — Да очень просто. Чтобы о свою же глину законтачиться. Его после такого зашквара руками бить уже западло. А ногами между полок невозможно — места нет. Поэтому он и не боялся — рассчитал. Те воры, видимо, сразу все поняли, а вы чегой-то не догоняете…
Клетка погрузилась в молчание.
— Подтверждаю, — сказал Плеш, посмотрев сперва на своего соседа, а потом на чертей внизу. — Так в натуре и было. Теперь поняли, почему его не били?
— То есть этот чепушила у вора среднюю полку отжал? Через дупло, по-форшмачному, но отжал по факту?
— Выходит так, — отозвался Плеш.
Клетка некоторое время размышляла.
— Не, — авторитетно сказала наконец верхняя темнота, — насчет того, что он о собственную глину законтачился, вопрос на самом деле спорный. Тогда мы все зашкваренные выходим. Мы же каждый день об нее пачкаемся, когда на дальняк отползаем. Главное руки потом помыть.
— Да, да, так, — подтвердило вразнобой несколько голосов снизу. — Пусть воры скажут. Что бывает, когда после дальняка руки не помоешь?
— Чифирбаком по макитре, — откликнулась верхняя темнота. — Или, если повторный случай, ночью табуреткой по спине. Законтаченных так не оформляют точно. Иначе чифирбак зафоршмачится. И табуретка тоже. Это будет как в очко уронить.
— Так, — сказал кто-то из чертей и подозрительно покосился снизу на Плеша. — Значит, бить все-таки можно. Но ведь если мы это поняли, значит, и те воры должны были въехать рано или поздно?
— Тут ключевое слово «рано или поздно», — ответил Плеш. — Чепушила этот, видимо, психологию хорошо понимал. Когда по твоей полке зафоршмаченным пальцем проводят, ты, если в понятиях живешь, с нее первым делом слезть должен. Так?
— Ну.
— А бить этого гада рукой по калгану сразу не станешь, потому что непонятно, законтаченный он после такого или нет. Когда полный разбор сделан и авторитетные люди высказались, вроде выходит, что пиздить его руками все-таки можно. Но сперва-то неясно. А как пыль в голове улеглась, злоба уже и прошла. И потом, за это время много нового случилось. Другие вопросы появились. Жизнь-то идет.
— Все верно, — сказала верхняя тьма кавказским голосом, — на тюрьма с пиздюлями не спешат. Они все равно по адресу приедут. Рано или поздно. А в столыпине ножом и хуем вообще не наказывают.
— Ну, — подтвердил другой голос сверху.
— И чепушила этот, — сказал Плеш, — про свой случай явно все понимал.
— Почему так думаешь?
— А потому. Братва стала первым делом разбирать — законтаченный он теперь через глину или нет. Вот как мы только что. И вывод сделали такой же — про петушатник. Слово в слово. Но когда ставится вопрос насчет перьев, по понятиям полагается первым делом у самого кандидата в петухи обо всем поинтересоваться при разборе. Если он рядом.
— Верно, — сказала темнота, — поинтересоваться полагается всегда, а иногда и спросить. Если сознается, какой базар? В машки. А если отрицать будет, а потом выяснится, что все-таки петух, то хана такому петушаре.
Плеш кивнул.
— И чепушилу нашего, значит, вежливо так спрашивают, — продолжал он, — а ты, часом, не пернатый гость? А он глаза круглые сделал, типа два шланга от стиральной машины, и говорит — это как? В каком смысле? Ему тогда конкретный вопрос задают — с кем спишь на воле? Это, отвечает, когда как. Ему тогда говорят — рассказывай. Подробно.
Грузный сосед Плеша по второму уровню прокашлялся, зашевелился и полез со своей полки вниз — словно огромный ком воска, расплавившийся наверху от жары и перетекший через край. Спуск давался ему непросто, он кряхтел и охал, и Плеш даже прервал на время свой рассказ.
Оказавшись внизу, Басмач взял с пола одну из двухлитровых бутылей, свинтил с нее пробку, приспустил штаны и повернулся к серой решетке.
— Ты че тухло свое выпятил, — неуверенно сказал кто-то из чертей.
— Он правильно встал, — отозвался другой. — Если брызги будут, за решетку полетит. На кумчасть… На мусоров поссать сам Бог велел.
Раздалось тихое журчание стекающей в пластик жидкости.
— Давай дальше рассказывай, — сказал Плешу кто-то из нижних чертей.
— Не, — сказал другой черт, — нельзя.
— Почему?
— Пока в хате едят, на дальняк не ходят. А когда на дальняк идут, не едят.
— А какая связь? — спросил первый черт.
— Как какая. Рассказ слушать — это почти как хавку жрать. Тоже пища, только духовная.
— И чего? Выходит, когда радио работает, поссать нельзя? Выключать надо?
— Не знаю, — сказал второй черт. — Если ты это радио с интересом слушаешь и как бы с него питаешься, то нельзя, наверное. Это у воров надо спрашивать.
Грузный Басмач наконец закончил процедуру, завинтил бутылку, поставил ее у двери и полез назад. Забирался вверх он так же долго и трудно, как слезал.
