Это правда, он не отрицал. Он использовал ее так же, как Стюарт. Так же, как Мелани. Его любовь никак не отличалась, хотя он надеялся, что она совсем другая.
– Кирби. – Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не подойти к ней и успокоить. Но он успокоит только себя, если сейчас приблизится к ней и заключит ее в объятия. – Ты ничего не можешь мне сказать такого, чего бы я сам себе не говорил. Я приехал сюда ради работы, но я влюбился в тебя. Меня тоже никто не предупреждал. Я знаю, что причинил тебе боль. Я не могу повернуть время вспять.
– Ты ждешь, что я упаду в твои объятия? Скажу, что ничто больше не имеет значения, кроме нас? – Она обернулась. Ее щеки все еще были влажными, но глаза высохли. – Это все важно, – уныло произнесла она. – Твоя работа закончена, Адам. Ты нашел своего Рембрандта. Забирай его, ты заслужил.
– Ты не вычеркнешь меня из своей жизни.
– Ты уже сделал это за меня.
– Нет! – Ярость и чувство неудовлетворенности охватили его. Адам схватил Кирби и развернул к себе. – Ты должна осознать положение вещей, потому что я вернусь. – Его дрожащие руки погладили ее по волосам. – Ты можешь заставить меня страдать. Господи, ты действительно можешь. Сейчас я оставлю тебя, но вернусь.
Прежде чем ее гнев сбил его с ног, он развернулся и вышел.
Фэйрчайлд спокойно ждал его в гостиной, сидя у камина.
– Думаю, вам это необходимо. – С этими словами он указал на бокал скотча на столе подле него. Он наблюдал, как Адам опустошает его. Филиппу не нужно было объяснять, что произошло.
– Мне жаль. Ей просто больно. Надеюсь, со временем рана затянется, и она сможет выслушать.
Костяшки пальцев Адама побелели.
– Я так и сказал ей, но сам в это не верю. Я предал ее. – Он поднял взгляд на Фэйрчайлда. – И вас.
– Ты сделал то, что должен был. Ты должен был сыграть эту роль. – Филипп опустил руки на колени и посмотрел на них, размышляя о собственной роли. – Она бы справилась с этим, Адам. Она достаточно сильная. Но даже у Кирби есть точка кипения. Слишком быстро это случилось после Мелани…
– Она не позволила мне утешить ее. – С мукой во взгляде он отвернулся к окну. – Кирби так страдает, а мое пребывание в доме только все усугубляет. – Он уставился в пустоту. – Я уйду, как только соберу вещи. – Он встал и посмотрел на маленького лысеющего старичка, сидевшего напротив камина. – Я люблю ее, Филипп.
Фэйрчайлд молча наблюдал, как он уходит, впервые за шестьдесят лет чувствуя себя старым. Старым и усталым. Глубоко вздохнув, он поднялся и направился в комнату дочери.
Она, свернувшись, лежала на кровати, обхватив голову коленями и руками. Молчала, не шевелилась, словно разбитая кукла. Когда он сел рядом, она вскинула голову. Он начал поглаживать дочь, и ее тело медленно расслабилось.
– Мы когда-нибудь перестанем делать из себя глупцов, папа?
– Ты никогда не была глупой.
– Кажется, была. – Положив подбородок на колени, она смотрела в пустоту. – Я проиграла наше пари. Полагаю, ты откроешь ту коробку сигар, которая у тебя осталась.
– Думаю, мы можем принять во внимание смягчающие обстоятельства.
– Как щедро с твоей стороны. – Она попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло. – Разве ты не собираешься в больницу, чтобы поддержать Харриет?
– Да, конечно.
– Тогда тебе лучше идти. Ты нужен ей.
Его тонкая костлявая рука продолжала гладить ее волосы.
– А ты?
– О, папа. – Слезы хлынули потоком, когда она повернулась к его руке.
