В этом отрывке три линии мысли Бруно соединяет в одну. Он ссылается прежде всего на теорию древних о том, что их мифы и сказки скрывают в себе истины естественной и моральной философий.
Его теория мифологии задействует память. Бруно переворачивает обычное представление о том, что древние скрывали тайны в мифах, утверждая, что, напротив, с их помощью они открывали и разъясняли истины, чтобы их легче было запомнить. Затем слышится отголосок томистской и доминиканской теории искусства памяти, гласящей, что "sensibilia" легче удерживать в памяти, чем "intelligibilia" и поэтому мы можем использовать при запоминании, по совету Туллия, "телесные подобия", поскольку они помогут нам направить дух на умопостигаемые вещи. Доминиканское воспитание помогает Бруно глубже усвоить томистскую нацеленность искусства на духовные и религиозные интенции. Мы скажем все об "Изваяниях", если добавим, что они содержат "интенции", последние выражают не только природную и нравственную истину, но и направленность к ней души. Хотя теория и практика памяти Бруно радикально отличались от памяти Аквината, именно благодаря религиозному употреблению образов памяти смог появиться бруновский способ обращения памяти в религиозную дисциплину.
Наконец, когда Бруно говорит о чередовании света и тьмы и о том, что теперь свет возвращается вместе с ним, он имеет в виду герметическую, или "египетскую" философию, и магическую религию египтян, которые, как сказано в герметической книге "Асклепий", знали как создавать статуи богов, чтобы привлечь с их помощью небесные и божественные способности. Описание этих изваяний содержит множество магических и талисманных деталей.[713] Камилло интерпретирует магию статуй "Асклепия" как магию художественных пропорций, и Фидия Скульптора следует, видимо, также воспринимать как "божественного" художника Ренессанса, вылепившего в памяти Бруно прекрасные изображения богов.
Таким образом, "Изваяния" наделены для Бруно тройной силой: как древние и подлинные высказывания античной и истинной философии и религии, возрождение которых составляет его цель; как образы памяти, направляющие волю на постижение этих истин; как образы искусной магической памяти, посредством которых Маг устанавливает связь с "божественными и демоническими способностями".
Закономерно, что "Изваяния", в качестве системы памяти, вплетены в целый комплекс работ о памяти. То, что одной из частей системы памяти "Изваяний" является система памяти из "Изображения Аристотеля", опровергающая философию последнего,[714] подтверждается наличием в обеих этих работах одинакового набора мифологических фигур.
Мне думается, что "Тридцать Изваяний" должны вращаться на комбинаторных кругах Луллия. Завершенная система (как уже было сказано, рукопись не закончена) являла бы собой одну из самых настойчивых попыток Бруно соединить классическую память с луллизмом — на комбинаторные круги следовало поставить вместо букв образы. В Виттенберге Бруно написал несколько луллистских работ, с которыми, по-видимому, были связаны "Тридцать Изваяний",[715] — примечательно, что концепции, представленные в "Изваяниях", основываются на
Память — не единственная тема трактатов Бруно "Изображение" и "Изваяния". Печати Зевксиса Живописца и Фидия Скульптора скрепляют память мифологическими образами, которые, во-первых, заключают в себе философию Бруно; во-вторых, направляют воображение и волю; в-третьих эти образы астрально или магически должны быть обращены в подобия магических статуй "Асклепия" и стягивать к личности небесные или демонические энергии.
Уильям Перкинс был абсолютно прав, рассматривая искусную память Бруно-Диксона в контексте их католико-протестантских разногласий по поводу отношения к образам, поскольку в то время Бруно как еретический маг имел возможность выводить свое искусство памяти из благочестивого употребления образов Средними веками, внутреннее и внешнее иконоборство протестантов уже не позволяло существовать такой преемственности.
