Такое представление об ораторском искусстве на суде представляется мне глубоким заблуждением. Работа этого рода, несомненно, требует уменья и имеет большую ценность; она необходима, и я готов признаться, что это есть в некоторой мере и созидательная работа, но это не есть творчество. Глядя на рабочего, который копает длинный ряд ям, укрепляет в них высокие столбы на определенных расстояниях, соединяет их несколькими пучками проволоки, я не могу отрицать целесообразности и пользы его труда; я, однако, не назову это творчеством. Но по этой проволоке пробегает электрическая искра; она с мгновенной быстротой соединяет людей, живущих на разных концах земного шара, в их чувствах и помышлениях, радостях и горести; эти столбы и проволока представляются мне как узлы и волокна колоссальной нервной системы, объединяющей в одно целое все живущее человечество; воображение рисует мне образ ученого, склонившегося над рабочим столом и силой мысли своей создавшего эти чудеса, и я не могу не сказать, что если труд того рабочего был достойный и полезный, то труд этого ученого есть нечто несравненно более высокое и ценное, есть действительно творчество, настоящее, могучее, чудодейственное. Что такое уголовное дело, которое прокурор или адвокат получает из рук секретаря суда? Это несколько десятков часто очень неопрятных, а иногда и чересчур чистых протоколов, постановлений, полицейских справок, нанизанных на толстый шнур со скрепою и печатью; это – та же цепь бездействующего телеграфа; когда через этот шнур, как электрический ток, пробежала искра вашей живой мысли и горячего чувства, одухотворяющая и оживляющая эти серые листы, тогда начинается творчество ваше как судебного оратора.
Можно возразить, что это – задача, уже решенная: всякое уголовное дело, как отрывок человеческой жизни, имеет известное законченное идейное содержание, воплощает в себе известную мысль, которая сразу видна всякому; и эта основная идея, выражение непосредственного смысла совершенного преступления, бывает в большинстве случаев слишком проста, ограничена в своем значении и потому бесплодна. Действительно, значительное большинство наших уголовных дел имеет именно такое упрощенное до грубости содержание. Однако настоящие мастера и художники слова умеют, когда хотят, создавать образцы искусства из этих незначительных дел. Это несомненное наблюдение всякого, часто бывающего в суде, и это есть убедительное подтверждение близкого сродства ораторского и поэтического искусства. Но вы скажете: что же можно найти возвышенного и прекрасного в наших заурядных уголовных делах? Они представляют собой самые мелочные, будничные побуждения и поступки людские. Ведь это все те же кражи со взломом, кражи без взлома, те же грабежи с насилием и грабежи без насилия. Я отвечу вам: та же детская люлька, та же азбука, те же венчальные кольца и та же гробовая доска. А какое бесконечно разнообразное, бесконечно богатое содержание влагает жизнь в эти бессменные рамки!
Работайте над небольшими сюжетами, говорил Гете: пишите обо всем, что представится вам темой для стихотворения, пишите смело, не откладывая, и вы будете производить нечто хорошее, и каждый день будет приносить вам радость. Свет велик и богат, жизнь столь многообразна, что в поводах к стихам недостатка не будет. Не следует думать, что действительность не представляет поэтического интереса: поэт именно тем и может доказать свое дарование, что умеет открыть интересную сторону в самом обыкновенном сюжете. Надо только обладать глазами, знанием людей и проницательностью, чтобы в малом видеть великое. Вы найдете эти замечания в книжке Эккермана *(94).
Все, что высказывал Гете о поэзии, вполне справедливо и по отношению к ораторскому искусству. Чтобы сделаться судебным оратором, надо учиться творчеству у самой жизни. И надо быть тороватым и щедрым, как жизнь. Не только взять все из дела должен оратор-художник, но и
Молодая помещица дала пощечину слишком смелому поклоннику. Для нас, сухих законников, это 142 статья Устава о наказаниях – преследование в частном порядке, три месяца ареста; мысль быстро пробежала по привычному пути юридической оценки и остановилась. А Пушкин пишет "Графа Нулина", и мы полвека спустя читаем эту 142 статью и не можем ею начитаться. Ночью на улице ограбили прохожего, сорвали с него шубу… Для нас опять все просто, грубо: грабеж с насилием, 1642 ст. Уложения – арестантские отделения или каторга до шести лет; а Гоголь пишет "Шинель" – высокохудожественную и бесконечно драматическую поэму.
