Роман «Искусство терять» принес автору Гонкуровскую премию лицеистов и премию Le Monde.Сильная и откровенная сага о трех поколениях одной семьи, прошедшей три войны, сменившей континенты. «Искусство терять» – роман о том, какую цену платят наши потомки за выбор, который делаем мы.Наима почти ничего не знает об Алжире – родине ее предков. Она не понимает арабского, не увлекается национальной кухней и не видит ценности в семейных безделушках. Ее бабушка с дедушкой бежали из государства, разоренного гражданской войной. Их детям пришлось отречься от прошлого и своей культурной идентичности, чтобы получить шанс на будущее во Франции. Теперь Наима отправляется в самостоятельное путешествие в Алжир, где обнаруживает, что с этой страной ее связывает гораздо больше, чем она ожидала.История о том, как мы продолжаем жить перед лицом утраты: утраты страны, идентичности, языка, связей. О наследии колониализма, иммиграции, о семье и войне.
© Editions Flammarion, Paris, 2017
© Нина Хотинская, перевод на русский язык, 2021
© Livebook Publishing, оформление, 2021
Вот уже несколько лет Наима осваивается с новой бедой: с той, что теперь всегда приходит с похмельем. Нет, не просто болит голова, сохнет во рту, крутит и не работает желудок. Когда она открывает глаза наутро после вечеринки, где было слишком много выпито (пить теперь приходится реже, не дай бог, чтобы беда настигала ее раз в неделю, тем более два), ее первая мысль:
Поначалу она недоумевала, что это за ожидающий ее неминуемый провал. Фраза могла означать, что стыд наконец станет нестерпимым – ибо ей каждый раз стыдно за вчерашнее (ты слишком громко разговариваешь, врешь напропалую, ищешь всеобщего внимания, ты вульгарна), или сожаление – столько пьет и не знает меры (это ведь ты крикнула: «Эй, да вы что, не пойдем же мы баиньки, еще рано!»). Или фраза напоминала о ее физическом недомогании, ломоте… А потом она поняла.
В эти дни похмелья она как никогда чувствует, до чего ей трудно быть живой – обычно усилием воли удается это скрывать.
Глобально. Подниматься каждое утро. Есть три раза в день. Любить. Больше не любить. Расчесывать волосы. Думать. Двигаться. Дышать. Смеяться.
Бывает, что она не может этого скрыть, и признание вырывается, стоит ей войти в галерею.
– Как самочувствие?
– У меня не получится.
Камель и Элиза смеются или пожимают плечами. Они не понимают. Наима смотрит, как они снуют по выставочному залу, чуть медленнее двигаясь из-за вчерашних излишеств, – им незнакомо это раздавившее ее откровение: повседневная жизнь – спортивная дисциплина высокого уровня, и ее только что дисквалифицировали.
Ничего не получается, и в дни похмелья ничем заниматься нельзя. Хорошее в них может только испортиться, а плохое, не встретив никакого сопротивления, разрушит все изнутри.
Единственное, что могут стерпеть дни похмелья, это тарелки макарон с кусочком масла и солью: отвальное количество и нейтральный, почти неощущаемый вкус. И еще телесериалы. Критики много говорили в последние годы о том, что на наших глазах произошла необычайная метаморфоза. Что телесериал-де возвысился до ранга произведения искусства. И это поразительно.
Может быть. Но никто не разубедит Наиму, что на самом деле телесериалы существуют для ее похмельных воскресений, которые надо ухитриться заполнить не выходя из дома.
Назавтра каждый раз происходит чудо. Возвращается кураж, и можно жить. И кажется, что ты на что-то способен. Словно заново рождаешься. Наверно потому, что это завтра есть, она все еще пьет.
Есть завтра после попойки – бездна.
И есть завтра после завтра – счастье.
Из их чередования проистекает хрупкость, с которой приходится без конца бороться, – это и есть жизнь Наимы.
Сегодня утром она по обыкновению ждет следующего утра и, как козочка господина Сегена, не чает дождаться восхода солнца.
А потом, когда взгляд ее погасших глаз теряется в черноте кофе, в котором отражается потолочный светильник, вторая мысль проклевывается рядом с этой привычной мыслью – со злым паразитом: «У меня не получится». Это прореха, в каком-то смысле перпендикулярная первой.
Сначала мысль мелькает так быстро, что Наима не успевает ее распознать. Но в дальнейшем она начинает яснее различать слова:
«…знаешь, что делают ваши дочери в больших городах…»
Откуда взялся этот обрывок фразы, отчего он так настойчиво крутится у нее в голове?
Она уходит на работу. Днем другие слова налипают на первый фрагмент:
«носят брюки»,
«пьют спиртное»,
«ведут себя как шлюхи».
«Чем, по-вашему, они занимаются, когда говорят, что учатся?»
И если Наима отчаянно пытается доискаться, как она связана с этой сценой (в ее ли присутствии были сказаны эти слова? или она слышала их по телевизору?), все, что ей удается извлечь на поверхность больной памяти, это сердитое лицо ее отца Хамида – брови сдвинуты, губы сжались, удерживая крик.
«Ваши дочери носят брюки»,
«ведут себя как шлюхи»,
«они забыли, откуда родом».
Лицо Хамида, застывшее маской гнева, накладывается на фотографии шведского художника, висящие в галерее вокруг Наимы, и каждый раз, куда ни повернет голову, она видит его – парящим на фоне белой стены, в ничего не отражающих стеклах, которыми прикрыты экспонаты.
– Это Мохамед сказал на свадьбе Фатихи, – сообщает ей по телефону сестра в тот же вечер. – Ты не помнишь?
– И он говорил о нас?
– Не о тебе, нет. Ты была маленькая, кажется, еще ходила в коллеж. Он говорил обо мне и двоюродных сестрах. Самое смешное…
Мирием смеется, и ее хихиканье смешивается с потрескиванием в трубке на междугородней линии.
– Что?
