Я сошёл близ университетского кампуса и отправился в библиотеку. В ней тогда были выставлены рукописи Ньютона. Я часто заканчивал свои блуждания в университете, потому что почерк человека, совладавшего с законом земного тяготения, действовал на меня гипнотически. Я рассматривал буквы рукописей, следил за нажимом пера, и у меня кружилась голова при мысли о том, что автор вечных законов мироздания давно уже мёртв. Зияние вечности исходило от страниц его прозрений.
Я ходил по читальным залам и рассматривал людей, сидящих над отражениями своих лиц от поверхности забвения. Я долго выбирал какую-нибудь книгу на английском языке и открывал её наугад. Отсчитывал загаданную строку сверху – и пытался в её смысле разглядеть подсказку к тому, что происходит. Я верил в библиотеку – в силу слов, составивших её стены. В тот момент, когда огонь их становился невыносимым, я спешил уйти.
Из библиотеки я отправлялся обычно в бар Arisona Fish. День в нём тоже заканчивался правильно – напрочь оторванным от календаря, от самой земли. Низкое солнце поглощало свайные домишки и поджигало высотки над долиной Святого Креста. Я заказывал два пива – и к концу второго воскресал вместе со всем, что происходило вокруг с этим городом, утопавшим в закате. Бар был плохонький, из тех, где у порога в конце дня усаживались таксисты после смены и тянули пиво, лузгали солёные семечки. Всё вокруг, казалось, обретало звучание. Улицы замедляли течение. Заходившие сейчас в бары этого города оказывались вне своего прошлого, настоящего, будущего. В нас видны были только промельки душ, отлетавших, не успев оглянуться на город. Личные судьбы казались мелкими в сравнении с глыбами времени, за которые брался резец заката. И что теперь могло сделать со мной время – в этом городе, состоящем из самого нерушимого и самого эфемерного во Вселенной?
В библиотеке был один момент. Я заметил женщину, сидевшую без книг за столом. Она сидела и рассматривала масонские витражи, украшавшие стену. На её лице теплилась улыбка. Она поднялась и заговорила со мной.
– У вас рубашка, – сказала она, – испачкана чернилами. Я подумала, надо вам сказать.
– Понятно, – сказал я.
– При стирке чернила хорошо выводит сода с лимоном.
– Понятно. Спасибо.
– Рада помочь, – сказала она.
Я мог не придать этому никакого значения. Но что-то повернулось во мне. Что-то заставило меня подумать: «Чернила заката, что же такое чернила заката?»
Нам с Мирьям нравился «Пундак» – «Трактирчик» в одном из проулков Эйн-Керема. Когда я привёл её туда впервые, мы взяли бутылку белого вина, которое нам подали вместе с миской вареной зелёной фасоли. Так мы и коротали сумерки – над бокалами и дымящимися стручками. А потом на городок сошёл туман, настоянный на шалфее, на терпких травах, росших на склонах, и я думал о том, что нельзя жить на этом свете без магического свитка, который с некоторых пор был всегда при мне, у сердца. «И сказал мне: сын человеческий! съешь, что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву. Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток; и сказал мне: сын человеческий! напитай чрево твоё и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе; и я съел, и было в устах моих сладко, как мёд».
А потом Мирьям говорит: «Ты хотел отвезти меня в Магдалу – так отвези, я там забыла кое-что из вещей».
Я одолжил машину у своего друга-программиста. Мы приехали в Магдалу в самый зной, и Мирьям повела меня купаться в монастырскую родниковую запруду. В монастыре её знали, но всё равно монашка-привратница спросила: «А вы православный?»
На ручье у берега озера были устроены плотинка и купальня. Паломники ныряли прямо в одежде. Мы разделись, и стайки рыбок набросились на нас, пощипывая за ноги.
Добравшись до Магдалы, мы не смогли отлипнуть друг от друга. Она вынесла из своего дома рюкзак со шмотками. Мы оставили машину в укромном месте в банановой роще и забрались в пустующую виллу с сухим бассейном и морозильной кладовкой, набитой американским мясом. В этом доме когда-то Мирьям прибиралась и подделала ключ. К вечеру среди залежей стейков я нашёл бизонью вырезку, и мы сделали из неё шашлык, варварски пахнувший мускусом.
Утром мы проснулись оттого, что кто-то смотрел на нас в упор. Мы не слышали ничего – ни как остановилось такси, ни как каблуки простучали по камням дорожки. Это была хозяйка дома, Элизабет, женщина лет семидесяти, нагрянувшая из Нью-Йорка внеурочно – отвести душу в святых местах.
Элизабет не стала вызывать полицию. Она сказала: «Будьте моими гостями». У неё были красивые, унизанные перстнями руки. Элизабет напекла оладий и попросила нас пойти с ней в церковь. За завтраком она рассказала, что купила этот дом, когда овдовела несколько лет назад.
