Дни весенних каникул тянулись для него невыносимо медленно. Одолевала скука и апатия. В глубине его взгляда поселилось горькое ожидание. Его смех больше походил на горестное хмыканье. Душой он весь извелся, был тревожен и обессилен. Считал часы, радовался приходу ночи. Ночь давала сон, забытье, освобождение, ночь вела за собой новый день, а тот — следующий, а там его могли ждать сладчайшие минуты всей жизни.
Может быть, когда через несколько дней он снова ее увидит, снова посмотрит на нее, он сможет всю свою любовь и нежность, все свои чувства и переживания, все свое существо разом собрать в своих глазах и через взгляд передать ей. И тогда ему захотелось бы, чтобы в этот миг стрелки всех часов замерли, время прекратило свой ход, мгновения не убегали, а он смотрел бы в эти знакомые глаза — и это тянулось столько, сколько длится жизнь. Он не моргнул бы ни разу. Кроме черт этого лица ничего бы не видел — ни солнца, ни месяца, ни земли и неба. Только смотрел бы в эти глаза, а потом — на ее лоб, брови, щеки и губы. Часы и дни оставался бы в таком состоянии и только смотрел бы, без еды и питья, без сна и отдыха. Не отличал бы ночь ото дня. Не ведал о вращении Земли и галактик. Целую жизнь, целую длинную жизнь, с веснами и зимами, с летом и осенью, сидел бы и смотрел на нее.
Потом он вздыхал и говорил: «Нет, жизни мало для этого, слишком мало, я хочу больше человеческой жизни. Я хочу до конца, до конца времен!» И приходили сладкие неизведанные чувства, и покоряли его, и тянули его в уединение. Хотелось остаться в таком состоянии. Где-нибудь лечь на спину, положить руки под голову и уставиться в потолок, смотреть в его уголки, на мелкие и крупные пятна, на точки мушиного помета. И думать. Позволить себе углубиться в разноцветный мир мечтаний, летать в нем, попадать в неизведанные страны. И есть не хотел он, и пить. Только летать так до бесконечности, слушая небесное пение, эти берущие за сердце напевы. Он забывал о себе и ничего не сознавал вокруг.
Новогодние каникулы закончились. Первый рабочий день был для него — как первый день жизни, вдохновляющий и страстный. Ночью накануне не мог заснуть. Глаза горели, словно раскаленная крупа была насыпана под веками. Сон был конным, он — пешим: как ни старался, не мог догнать. Цепи прозрачных мечтаний, как высокие волны, вставали из непонятных далей налетали на него, без жалости и без конца, и влекли за собой. Вначале он упирался. Сопротивлялся им. Хотелось спать спокойно и в свое удовольствие. Он пытался успокоиться, однако не мог. Эти волны уносили его, влекли на освещенные луной вершины и в темные глуби океана, к высотам синих небес и на мягкие ложа зеленых трав.
И он крутился на постели, с правого бока на левый. Ложился на спину, ровно выпрямившись, как мертвец, готовый в последний путь, готовый для гроба и для полета в сторону кладбища. Готовый скользнуть в могилу и быть проглоченным землей — и конец всем бессонницам и кошмарам, и полуснам-полуявям.
Он обессилел. Обессилел от ночи, что тянулась так долго и все не достигала утра. При всем том, в глубине всей этой путаницы и этого бессилия было извечное ожидание и была удивительная страсть, связавшая его с бытием самой вечности. Ну хорошо, значит, буду странствовать. Еще лучше, если не усну, а буду ждать. Позже будет время выспаться. Под могильной землей высплюсь. Да и сам я тогда уже буду землей. Наступит сон и конец. А сейчас — время бодрствовать. Время быть живым. Время бегать, бегать босиком по горячему песку побережья. Кто-то зовет меня издалека. Кто-то смотрит на меня. Я должен дотянуть. Должен дотянуть до конца ночи. До утра. Ох, какая сладость — быть живым, да, Исмаил-синеглаз, черт тебя возьми?
Он не спал, когда тишину расколол голос муэдзина: «Аллах акбар, Аллах акбар», — как всегда, громко и горестно. Потом — карканье нескольких ворон и, много позже, сонное воркование голубей. Потом — звуки шагов прохожих, идущих торопливо или даже бегущих. Чей-то кашель, открывающиеся и закрывающиеся двери туалетов, звук воды из крана, звонки будильников, резко останавливаемых.
— Проснись!
Это была мать.
— Я не сплю.
— Тогда вставай. Я пошла за хлебом.
