В присутствии этого толстяка с жабьей пастью и голым розовым лицом молодой герцог всегда испытывал неприятное чувство, его грубая игривость пугала юношу. Но уйти у него не хватало духу; этот грузный, смеющийся визгун импонировал ему; он говорил совсем иначе, чем все прочие, непочтительно, уверенно, называл вещи своими именами. Он внушал чувство какой-то особой, даже приятной беспомощности, желание подчиниться его воле. Полный неизменного, смешанного со страхом любопытства, ходил кроткий, толстоватый, глуповатый герцог вокруг альбиноса.
В сущности, письмо тирольцев отнюдь не показалось Мейнгарду смешным, напротив, оно было мило его слуху и его сердцу; и лишь потому, что остальные так оглушительно хохотали и нашли его глупым и наглым, смеялся и он. То, что этот Фрауенберг, этот взрослый, разумный человек, так серьезно относится к письму тирольцев, было для затравленного, обманутого герцога утешением и большой радостью. От этого доверчивого письма на него повеяло чем-то простым, спокойным. На несколько минут ему почудилось, что нет ни Мюнхена, ни утомительного рыцарского церемониала, ни Артурова Круга, ни Виттельсбаха. Как хорошо, должно быть, лежать на горном лугу среди тучных коров и ничего не слышать, кроме легкого ветерка и мягкого посапывания животных, щиплющих траву.
Перед ним стоял Фрауенберг, прищурясь. Мейнгарда потянуло подойти ближе.
– Как меня радует, – сказал он и поднял на него свои простодушные круглые глаза, – что вы не считаете письмо моих тирольцев глупым.
– Глупым? – горячо возразил Фрауенберг. – Там каждое слово на месте, каждая буква бьет в цель! Те, кто смеялся над ним, сами дураки! Ведь иначе я не подписался бы под ним. А я и сегодня, и в любую минуту готов опять подписаться под ним обеими руками!
Мейнгард сделал еще один неуверенный шаг к толстяку.
– Я так устал, так замаялся, – пожаловался он. – И Фридрих уже не смотрит на меня ласково, как прежде. Сначала я думал, что править очень легко. А теперь – один тянет туда, другой сюда, все хотят прибрать меня к рукам.
Альбинос положил ему на плечо свою толстую страшную руку, просипел:
– Эй, мальчуган, не поддавайся, мальчуган!
Мейнгард задрожал под рукой этого жирного человека, хотел выскользнуть из-под нее, но прильнул покрепче.
– У вас есть друзья, молодой герцог, – продолжал Фрауенберг, честно глядя ему в глаза, осклабясь.
На следующий день Фрауенберг сказал:
– Почему, собственно, вы остаетесь здесь, молодой герцог? Раз письмо ваших тирольцев вам пришлось по сердцу, так последуйте ему!
Они совершали прогулку верхом, было раннее утро, внизу, между многочисленными каменистыми островками, шумел Изар, зеленый и свежий, большой плот осторожно плыл под шум и крики сплавщиков. Лошади пошли медленнее, Мейнгард сидел на своем буланом вялый, толстый, поникший.
– Этого же нельзя, – сказал он, – я же не могу этого сделать.
– Почему не можете? – настаивал Фрауенберг. Он подъехал совсем близко, как ребенку, приподнял ему подбородок. – Кто хозяин – вы или герцог Стефан?
– Да, кто здесь хозяин, – повторил Мейнгард, но в его голосе звучал не задор, а унылая задумчивость. Все его доверие к альбиносу исчезло, ему было грустно оттого, что внизу, кипя, несется Изар, он боялся Фрауенберга, чуть не попросил в тот же день Фридриха, чтобы тот отослал его.
На следующее утро альбинос и не заикался о своем предложении покинуть Баварию. Он лежал с Мейнгардом в траве под созревающими плодами. Пел свою песенку о семи радостях, с отеческим добродушием сочно комментировал ее. Подобное мировоззрение было молодому герцогу очень по душе, он гладил своего сурка, благодушествовал. Фрауенберг потянулся, похрустел суставами, зевнул, богатырски захрапел. Да, спать – это лучшее. Странно привлеченный, но все же с потемневшими испуганными глазами, созерцал Мейнгард беспечно храпевшего толстяка.
Агнесса сказала:
– Вы очень задержались в Мюнхене, господин Фрауенберг. Вы же занимаете в Тироле такие важные должности. Разве вы там не нужны?
Фрауенберг осклабился, так ощупал ее своими красноватыми глазами, что она учащенно задышала, просипел:
– Я, разумеется, здесь только ради вас, графиня Агнесса.
Они встретились, он лежал на ее диване, стояла гнетущая жара, воздух в комнате был сперт и необыкновенно душен. Она гладила его одутловатую розовую кожу.
– Что же, – улыбнулась она, – разве я не избрала благую честь? По-моему, я себя неплохо обеспечила.
Он осклабился:
– Увидим, курочка, увидим.
Она называет это обеспечением, подумал Фрауенберг. Вот он действительно себя обеспечил. Если ему удастся увезти мальчишку в Тироль, он будет держать в руках мать через сына, а сына через мать. В сущности, фактический регент Тироля он. Да, да, каким хочешь будь уродом, а чего только не добьешься, если иметь хоть каплю смекалки, да при деловитости, да при удаче.
