Мальчик уже лежал в кровати, глаза закрыты, одеяло натянуто до самого подбородка. В нем перемена была еще более заметна. Он сильно вырос. Худые ноги вытянулись, лицо утратило детскую плавность и обрело более мужественную форму. Казалось, он приобрел твердость, утраченную его отцом. Жадно вглядываясь в его черты, консул снова подумал с внутренним вздохом: «Он растет».
– Ты не спишь, Николас?
– Нет, папа, – ответил мальчик, не открывая глаз.
– Ну что ж, – помолчав, произнес консул. – Мы опять начинаем сначала. Город вроде неплохой. Надеюсь, он тебе понравится.
– По крайней мере, здесь нет сада.
– Нет, – тяжело повторил консул, словно это было избавлением для них обоих. – Сада нет.
Воцарилось молчание. Неужели сын никогда к нему не вернется? Сможет ли он забыть эти ужасные недели, когда Николас не желал даже смотреть на него и лежал, отвернувшись, а все его попытки сближения встречал, тихо (и, разумеется, ненамеренно) бормоча: «Я тебя ненавижу»?
Даже когда первое потрясение от прискорбной смерти Хосе прошло, Николас продолжал молчать и сторониться его, проводя бо́льшую часть времени со стариком Педро или у Деккеров. Потом, к тайному ужасу Брэнда, он стал говорить о своей матери и задавать неприятные вопросы, попросил ее фотографию, чтобы поставить у себя в комнате, захотел узнать ее адрес, а затем спросил, когда он сможет снова ее увидеть, заставляя консула страдать и смущая его покой все более настойчивыми просьбами.
Словно от внутреннего толчка, ставшего результатом долгих раздумий, Николас приподнялся, опершись локтем на подушку, и спросил:
– Папа, где я буду учиться в этом городе?
– Дорогой мой, – мягко ответил Брэнд, – я буду учить тебя, как раньше.
– Нет, папа. Я хочу в школу.
Брэнд невольно вздрогнул.
– Николас…
– В школу, папа… Там я познакомлюсь с другими мальчиками, буду играть с ними во всякие игры… И может быть, мы даже подружимся.
– Хорошо… – не сразу ответил консул. – Мы это еще обсудим.
Николас помолчал, потом, словно пересиливая себя, посмотрел на консула и глубоко вдохнул:
– Еще кое-что, папа. Я… Я получил письмо от мамы.
– Что?!
Вырвавшийся у Брэнда возглас заставил Николаса побледнеть, но, слегка запнувшись, он продолжал говорить:
– Ты же знаешь, что я написал ей? И еще… – Собрав все свое мужество, он выпалил: – Я хочу ее видеть… Как можно скорее, папа… – От неожиданности Брэнд, не в силах вымолвить ни слова, уставился на сына, а Николас, не давая ему опомниться, продолжил: – Ведь она же моя мама! Я имею право быть с ней. И она имеет право быть со мной. Из этого порта в Америку ходят корабли – большие корабли, – мы проплыли мимо одного из них сегодня. А я уже достаточно большой, чтобы ездить самому…
В груди консула, подобно змее, разворачивающейся, чтобы ужалить, начал набухать старый гнев, но быстро заглох в этой новой жалкой беззащитности. Облизнув пересохшие губы, он наконец смог вымолвить:
– Ты хочешь сказать, что она… – Он заколебался, почти сдаваясь. – Что она… пригласила тебя к себе?
– Да, папа.
– И… на сколько времени? – Ему приходилось подбирать слова.
В брошенном из-под ресниц взгляде мальчика смешались грусть, триумф и несгибаемое упорство.
– Это зависит от тебя, папа, – спокойно и неожиданно тактично ответил он, – и от меня тоже, я полагаю. Но я обязательно должен увидеться с мамой, провести с ней некоторое время. Так будет правильно… для нас всех.
В приступе отчаяния Брэнд прижал к глазам дрожащие пальцы, словно отгоняя жуткое видение. Он и в самом деле подозревал о существовании переписки Николаса с матерью и втайне даже предчувствовал опасность их воссоединения. Тем не менее внезапное подтверждение этого факта выбило его из колеи. Тупо, в каком-то оцепенении он спрашивал себя, как это могло случиться, как тот не удостоенный должного внимания момент, когда он нанял для работы в саду простого испанского парня, привел к такому невероятному результату. Мэриан… его жена… воскресшая из мертвого и погребенного прошлого… разделить с ним… а может, даже украсть привязанность его сына…
Этого не может, не должно быть! Нет, нет, он не допустит! Но в этой подспудной борьбе, где на кон поставлена единственная оставшаяся ему радость, он не мог чистосердечно предсказать свою победу.
– Ты мне позволишь, правда, папа? – спросил Николас все тем же вкрадчивым, но с новым оттенком строгости тоном. – Ты обещаешь все устроить?
Не поднимая головы, стараясь сохранить твердость, консул пробормотал что-то неясное, могущее сойти как за отказ, так и за согласие.
И снова долгое молчание. Потом, выпрямившись и отогнав от себя видения, навеянные глубоким раздумьем, консул любовно положил влажную ладонь на руку сына.
