— Следить будут за станцией, — попытался успокоить ее Аль-Серрас. — Все внимание будет приковано к поезду. И каждому захочется на него взглянуть, хотя бы мельком. Они будут в возбуждении.
— Но нас не выпустят отсюда! Они нам даже в гостиницу вернуться не разрешат!
— Крайслер обещал, что отпустит вас на ужин, — напомнил я.
— Это было вчера! Может, он и сам не знал, что тут будет твориться.
В дверь постучали. На пороге стояли Крайслер и с ним еще один офицер в черной форме, постарше, с сединой в темных волосах.
— Это у вас проблемы со здоровьем? — обратился ко мне пожилой.
Вместо меня ответил Аль-Серрас:
— У него приступ артрита. Он не может играть на виолончели.
— Хорошо, — сказал пожилой. — Я дам вам дирижерскую палочку. Когда фюрер и генералиссимус выйдут на платформу, вы будете дирижировать городским оркестром.
— Но я же не знаю репертуара, — возразил я. — Что они будут играть. Дворжака? Мендельсона?
— Это не разрешается.
— А что разрешается? Неужели вы позволите испанцу дирижировать исполнением Вагнера?
— Нет.
— Понятно, что вы хотите, чтобы мы играли испанскую музыку. Но оркестранты могут не знать Гранадоса или Турина.
Охранник почесал бровь.
— Равель! «Болеро»! Француз, а название вполне испанское.
— Господи! Только не любительское исполнение Равеля, — прошептал Аль-Серрас.
— Нельзя выступать без репетиции.
— Порепетируете, пока есть время. Там ведь в основном ударные? — уточнил офицер и удалился.
Как только дверь закрылась, Крайслер спокойно сказал:
— Он пошел переговорить с оркестрантами. И они ему объяснят, что у них нет нот «Болеро».
Дверь снова открылась. Вошел еще один человек — небольшого роста, с темными волосами и глубоко посаженными карими глазами. Он немного прихрамывал. Я сразу узнал его — видел его снимок в газете: это был Геббельс.
Крайслер отдал ему честь и, вытянувшись, встал у стены. Геббельс опустился в кресло и обратился ко мне:
— Мы крайне разочарованы, что не услышим вашего выступления. Будь здесь Геринг, мы бы порылись у него в сумке и наверняка нашли бы какой-нибудь препарат, чтобы привести ваши руки в норму. Хотя я не уверен, что это помогло бы.
Он изобразил улыбку, и кожа натянулась у него на скулах и подбородке.
— Маэстро Дельгадо, — продолжил Геббельс. — Вы оказались не готовы к чрезвычайно серьезному испытанию. Но мы найдем возможность отметить ваше присутствие среди нас. Вас ищут фотографы. Гитлер также хотел бы вас увидеть. — Он оглядел комнату. — Вы и сами понимаете, что нас не интересует дуэт. И эта дама… — Он кивнул в сторону Авивы. — Я знаю, что в вашем трио была женщина, скрипачка, которая некоторое время жила в Берлине. Но это было много лет назад, до войны…
Мы молчали.
— Некоторые мои люди делают ошибки. Слышат итальянский акцент и думают, что перед ними католик.
Впрочем, не будем портить день подозрениями. У нас будет о чем с вами поговорить после того, как торжества закончатся. Я планирую посвятить некоторое время вам троим.
Снаружи, на станции, оркестр заиграл «Хорста Бесселя» — нацистский гимн.
— Ну вот, — добавил Геббельс, — и никакого «Болеро». Мои извинения.
Он ушел. Минут через двадцать вернулся Крайслер. Оркестр продолжал играть.
— Что-то неладно, — сказал наш надзиратель. — Каудильо так и не появился. Объявили, что он может существенно опоздать.
— Опоздать… — повторил Аль-Серрас. — Вполне логично.
— Фюрер на платформе, там же горожане, официальные лица. — Крайслер был взволнован. — Мы пытаемся создать впечатление, что ничего не произошло. Музыка будет играть, пока не прибудет генералиссимус Франко. Вас скоро пригласят.
Он снова ушел. Авива начала расхаживать по комнате. Ее лицо казалось спокойным, на шее расцветали красные пятна.
— Наш план не сработает. Они нас подозревают. Теперь с нас глаз не спустят.
— Черт побери, Фелю! — неожиданно сказал Аль-Серрас. — Ты должен выступить! Геббельс и компания будут так довольны, что выпустят нас из этой коробки. Начнут тебя фотографировать, поднимать тосты в твою честь и не заметят, как мы с Авивой исчезнем.
— Вы собираетесь бежать средь бела дня? — поразился я.
— Не думаю, что у нас будет другой шанс, — прошептала Авива.
Они смотрели на меня. Никто из нас не оценил по достоинству значения этого дня. Никто не думал о том, что буквально в двух шагах от нас стоит на платформе человек в форме и улыбается фальшивой улыбкой, давая понять, что разоблачил намерения испанцев нанести умышленное оскорбление немцам. Фрай был прав: эта встреча была задумана так, чтобы спровоцировать взаимное недовольство обеих сторон.
Они ждали, что я отвечу. Я повторил то, что говорил Аль-Серрасу в Марселе. Авива слегка качнула головой, когда я подтвердил свою позицию. Аль-Серрас шумно дышал. Но я не собирался сдаваться. Это был мой выбор. Или моя ошибка.
Снова вошел Крайслер:
— Четырнадцать сорок. Ваш вождь слишком запаздывает. Ситуация изменилась.
— Он не мой вождь, — пробормотал Аль-Серрас.
— Все изменилось! — закричал Крайслер и ударил кулаком по стене.
Мы вздрогнули.