Их трое. Значит, нужно тесное место, где троим не развернуться. В этом месте – кажется, она начинает догадываться, в каком – перед нею окажется кто-то один. Он набросится на нее. Он должен будет нанести ей телесные повреждения, потому что иначе скажут, что она это выдумала, чтоб отомстить. Милиция будет против нее сейчас; доказательства должны быть безупречны. Он должен испачкаться в ее крови. Для этого она должна разозлить его – сопротивляться, но совсем бестолково. Нет, это глупо: если вред будет слишком силен, она попадет в больницу и не сможет спасать Отца. Лучше она сама нанесет себе повреждения, например, осколком разбитой стеклянной банки; она сделает это с толком; главное – испачкать его в ее крови. Это можно сделать и после, но она должна ему дать наброситься на себя, чтобы на ее коже остались следы от его ногтей, а под его ногтями – клочки ее содранной кожи. Как хорошо, что она смотрела детективы, как это хорошо… Когда он оставит эти следы, можно будет его убить. Взять в руку нож и заколоть его сзади. Его кровь должна брызнуть вокруг, окропить помещение, чтоб не сказали, что она убила его на дороге и приволокла к себе в дом. Самое верное – в шею. Значит, нож (и не один, для надежности) должен лежать точно там, где будет ее рука.
Это погреб.
Хорошее место для святого убийства.
Она собрала несколько острых ножей, которые были в доме. На всякий случай взяла другие острые или тяжелые вещи. Взяла маленький огнетушитель; она умела пускать из него струю. Сложив вещи в мешок, она отнесла их на летнюю кухню, пристроенную к крыльцу – там был нужный ей погреб. Если кто-то следил, ее видели на крыльце. Она вряд ли выглядела готовой к защите; скорее – озабоченной арестом члена семьи. Она зажгла свет на летней кухне. Сняла и спрятала крышку от люка, чтобы не оказаться каким-либо образом запертой. Спустилась с мешком в подвал. Когда они войдут в кухню, там должен быть свет, а здесь должно быть темно – маленькое, но преимущество. Чтоб они не могли включить свет в подвале, она вывинтила лампочку. В темноте разложила оружие. Хладнокровно поупражнялась в движениях, нужных, чтоб вовремя взять его в руку, точно вонзить. И тихонько засела в углу, ни о чем не думая, кроме предстоящего боя.
Сидеть так пришлось минут двадцать, не меньше – видимо, они ждали, пока она вернется в дом. Потом их терпение кончилось. Раздались шаги на крыльце, дверь на кухню открылась. Она представляла себе, как они осматривают кухню, делают шаг к подвалу. Свет на кухне погас. Луч карманного фонаря слабо засиял над отверстием люка, снизился и превратился в слепящую точку. Она поспешно отвела взгляд. Все выходило наоборот: они ее видели, а она их – нет.
– Ну что, – сказал хриплый голос, – будешь сама вылазить или тебя вытащить?
Она промолчала, театрально хлюпая носом.
– Боится девочка, – сказал другой голос, веселый, и все трое дружно заржали.
– Последний раз говорю, – добавил хриплый, – выходи по-хорошему. Не выйдешь – потеряешь здоровье, точно тебе говорю.
– А-а-а! – завопила она, как резаная.
– Ори не ори, никто сюда придет, – рассудительно заметил голос, – сама понимаешь…
– Да че ты ее убалтываешь, – прозвучал третий голос, блатной, напряженный, и завизжал тонко, нараспев: – Тащи лом, братва! Ща я ей, бля, хребет переломаю… А ну вылазь, падла!
На лесенку ступила нога. Лесенка, к счастью, была устроена неудобно для нападающего. Трудно было спуститься по ней передом. Для них оставалось – или, рискуя, спускаться задом, или просто прыгать в подвал.
Она сидела неподвижно, опустив голову.
– Слышь, Толян, – сказал веселый голос, видно, меньше других желающий крови, – может, ну ее на х--? Обосралась уже как могла. Еще подцепим х--ню какую-нибудь…
Наступила недолгая тишина.
– Ну так че? – щелкнул блатной голос. – Зассали, братва?
– А давай мы ее зассым, – решил хриплый. – Ну-ка, Витек, посторонись…
Струя звонко ударила в земляной пол подвала, рассыпалась воронкой брызг.
– Свети лучше, а то никак не попаду…
Добавилось две струи. Три воронки из брызг, блестящих в направленном свете, наперегонки подбежали к ней и быстро взобрались по платью, вскочили на грудь, на плечо. Она бросила взгляд наверх, запоминая эту картину: злая звезда фонаря; три не ведающих, что творят, Царя-чужестранца; по сверкающей нити между нею и каждым из них.
Струи, одна за другой, бессильно опали. Отвернулся фонарь.
– Живи, сука, – разрешил хриплый голос.
– Мы добрые, – добавил веселый.
Блатной ничего не сказал.
Шаги донеслись с крыльца и удалились.
