«Любезный Корней, – сказал Виктор Петрович, – вы рассуждаете… кстати, давайте перейдем на «ты» – нет возражений? – ты рассуждаешь, как истинно благородный рыцарь и, теперь я вижу, достойный член нашей команды. Конечно же, у нас была такая мысль. Хозяин велик! Однако как нынешние друзья суки, так и… – он на секунду понизил голос, – увы, некоторые из высших авторитетов… мыслят иначе. Им не дано оценить изощренность упомянутого тобой хода. Для них – по крайней мере, для некоторых из них – это выглядело бы как проявление слабости. Хотя бы поэтому дело должно продолжаться; но есть и вторая важная причина. Я упоминал о мальчике, сыне Хозяина. Славный мальчуган! я хорошо знаю его; поверь, подает большие надежды. Однако, находясь под тлетворным влиянием суки, парнишка в последнее время частично испортился, а ему всего десять лет, и мы боимся, что процесс примет необратимый характер. Сейчас самое время на несколько лет оторвать его от матери, вдохнуть в него истинные ценности и любовь к отцу, с тем, чтобы в дальнейшем уже не она, преступница, определяла настроение сына, а наоборот, мальчик сделался проводником идей Хозяина и взял под контроль свою беспутную мамашу и всех ее приятелей заодно. Поэтому-то именно лишение свободы сроком на несколько лет является требуемой мерой. Но какое же лишение без суда? Нет уж, Корнеюшка, без суда мы сажать не будем… не те времена!.. а суд, как ты сам профессионально понимаешь, это естественное завершение дела. Вот почему нам важно твое сотрудничество не только в области, так сказать, пенитенциарной, то есть чтобы преступница получила свое, но также и во вполне защитной, во вполне профильной твоей области, то есть чтобы следствие и суд не переусердствовали и не упекли ее слишком надолго».
«Разве вы уже не согласовали это со следствием и судом? – удивился я, пройдя по ходу его монолога через ряд самых разнообразных ощущений. – Мне показалось, что я как бы последняя несознательная инстанция».
Он озадаченно посмотрел на меня, пытаясь определить, не издеваюсь ли я над ним случайно.
«Все под контролем. Существует порядок».
Я не совсем понял эту мысль, но задавать дальнейшие вопросы исследовательского толка счел бестактным.
«Какой же срок вы считаете оптимальным?» – задал я немыслимый для адвоката вопрос, возвращаясь в русло фантасмагорического инструктажа.
«Три года общего. Ни больше, ни меньше, поскольку мера пресечения до суда – всего лишь подписка о невыезде. И говори мне «ты», кстати».
«Ты, – послушно повторил я. – Что я должен сказать еще?»
«Ничего, – сказал Виктор Петрович – впрочем, теперь уже, наверно, просто Виктор. – Ты должен не сказать, а сделать».
«О’кей».
«Кратко и дружественно, – оценил он. – Ты, конечно, понимаешь, что приступить к исполнению нужно немедленно».
«Хм».
«Гнойник созрел, – пояснил он несколько выспренне, – и пациент в операционной. Очень благоприятная конъюнктура. Но вдруг ветер переменится. Смотри, опоздаем – Хозяин не простит».
«О’кей», – сказал я опять, с другой интонацией, озадаченный метафорическими изысками своего собеседника.
«Надеюсь, – пробурчал он, как бы в некотором раздражении от моего легкомысленного «о’кей». – Как тебе пятый распределитель?»
«Ничего, – отозвался я. – А что в остальных четырех?»
Он хохотнул.
«Почему ты решил, что их всего пять?»
«Я решил, что меня допустили до самого последнего».
«Обижаешь, – душевно сказал Виктор. – Тебя допустили до
«Почему не до первого?»
Он поперхнулся от неожиданности, закашлялся, посмотрел на меня с удивлением и укоризной.
«Ты таких вещей вслух не говори».
«Понял».
«Так-то. Мы все обсудили?»
«Нет, – сказал я, – у меня еще вопрос».
На лице Виктора отразилась некоторая досада.
«Учти, – сказал он, – шкурные вопросы у нас принято решать после дела».
«Обижаешь, – сказал я в точности как он минутой ранее. – Вопрос исключительно общего беспокойства. О брызгах. Где гарантия, что… несмотря на…»
Я многозначительно замялся. Я уже вполне овладел его языком и прочими средствами выражения мысли.
«Есть гарантия», – веско сказал он.
«Поясни».
«Ну… как ты понимаешь, существуют договоренности…»
Он закатил глаза.
«Да ладно, – протянул я, – кажется, что мы поняли друг друга… Какие могут быть секреты, а, Виктор? Среди своих?»
«Все согласовано, – сказал Виктор, понизив голос и тем давая понять, что это уже как бы сверхнормативная доза информации, за которую с меня косвенно причиталось. – Предстоит развод; сверху дали понять, что это будет принято благосклонно…»
Он замялся. Я продолжал смотреть недоверчиво.
«…потому что, – понизил он голос до шепота, – существует кандидатура на замену… родственница очень могущественного лица… с юга… заинтересованного в дружбе с нашим ведомством…»
Он замолчал.
«Даже так…», – прошептал я, как громом пораженный.
«Вплоть до того, – подтвердил Виктор. – Но!»
И он поднял указательный палец.
Я обратился в слух.
«Если! – внятно сказал он, пристально глядя на меня. – Хоть что-то! Кому-то!»
