Вслушиваясь в ровное дыхание Вероники, Ана сидела рядышком, как велела домработница-медсестра, и время от времени приоткрывала одеяло, чтобы проверить, не холодно ли среди повлажневшего белья ее бедной любовнице. С каждым последующим разом она откидывала одеяло все дальше и на все более долгий срок, любуясь большим, красивым телом Вероники и начиная испытывать вожделение. Внезапно ей пришло в голову, что следовало бы растереть Веронику. Она встала и принесла из ванной махровое полотенце; однако не успела она сделать первый пасс, как Вероника открыла глаза, схватила ее за руку, приподнялась и уставилась ей в лицо испытующим, требовательным взглядом.
Слова были излишни. Нежными прикосновениями губ и рук Ана успокаивала подругу, такую красивую и большую, но такую глупенькую; Вероника тихо плакала от счастья и от стыда за то, что позволила себе усомниться. Акта не было; оргазма не было; совокупное их существо было снова разобщено в пространстве спальни и объединено в пространстве космоса. Все было хорошо между ними, и мысль каждой из них понемножку понизилась, приземлилась, спустилась по лестнице туда, где занималась своими делами домработница-медсестра, русалка Марина.
Она не избавится от нее, подумала Вероника. Она успокоила меня, но все равно ей не постичь глубин отчаяния, в которые я погружалась. Зато, похоже, я постигла страдание, которым она пыталась поделиться со мной… попала в ту же психологическую ловушку… Я должна доверять ей, и я доверяю… я не могу оскорблять нас обеих недоверием, и сегодняшний случай порукой тому… но почему, почему тогда я так неспокойна? Я доверяю… но, увы, эта картина так и стоит перед моими глазами: я вижу, как русалка будет ходить здесь, как будет показывать ей свое лицо, свои руки и ноги, будет разговаривать с ней… будет шутить… И все это время в глубине ее души будет дремать воспоминание о том, как русалка смотрела на их близость… и
– Я запуталась в тех же тенетах, что и ты, – грустно сказала она. – Психоаналитическая проблема… помнишь?
– Да, – улыбнулась Ана. – Я понимаю тебя.
– Теперь я тоже тебя понимаю…
– Теперь я должна тебя успокоить?
– Теперь я понимаю, что никто меня не успокоит… даже ты… Только я сама могу себя успокоить.
Странная мысль вдруг пришла Веронике в голову.
– Выходит, все это время после наших бесед ты так и не была спокойна? Выходит, мне только казалось, что я успокоила тебя?
Ана опять улыбнулась.
– О… дорогая, любимая… прости мне мою душевную слепоту… Насколько ты действительно мудрее и совершеннее…
– Прекрати, – сказала Ана. – Если бы я не заплакала тогда в кофейне… если бы ты, проявляя заботу, не отвела меня домой… мы бы так и не были вместе.
– Да, да… говори еще, успокаивай меня, милая…
– Я люблю тебя.
– И я… и я! Ты не изменишь мне с ней, верно?
– Глупая. Зачем эти слова, когда мы уже…
– Да! Я хочу тебя.
– Но ты уже знаешь, – шепнула Ана, – мы не одни сейчас дома…
– Знаю, – шепнула Вероника. – Но она теперь тоже знает о нас… Она же не поднимется, верно?
– Да… Если ты не захочешь, чтоб она поднялась.
Веронику бросило в жар.
– Если
Ана пожала плечами.
– Пути Господни неисповедимы.
– Зайка, – тревожно сказала Вероника, – не мучай меня. Да и откуда тебе знать, захочет ли
– Конечно, неоткуда, Ника, дорогая, – умильно сказала Ана, – ведь я просто пошутила.
– Жестокие шутки.
– Ну, прости. Успокойся, и… ты, кажется, хотела меня?
– Хотела, – недовольно передразнила Вероника. – Я всегда хочу тебя. Постоянно.
– Ну, так вот я – возьми…
– Я хочу съесть тебя…
– Съешь, – кротко согласилась Ана, усаживаясь на подругу верхом и вновь отдавая ей свою грудь, свой живот, свои губы, и руки, и ноги, и все-все-все остальное.
