Рыбак выругал себя последними словами. Идиот! Он пошел в одиночку на исполнителя, которого он сам же готовил. И знал, насколько он опасен — но, тем не менее, пошел. Как он его нашел? Да как угодно. Может, камер около дома наставил, может, на дороге камеры, может, в лесу охотничьи камеры-ловушки, которые он не заметил.
Но как бы то ни было — он уже наполовину проиграл.
Наполовину — но не полностью.
Укрытие — уже есть. У него была аптечка, армейская, с вложениями, какие в армейских аптечках не найти. Первым делом он остановил кровотечение, наложив повязку — аппликатор с целоксом.[64] Затем наложил поверх еще одну… похоже, внутренние органы все же задеты — но не смертельно, как минимум час у него еще есть. Затем принял болеутоляющее и еще один препарат… боль ушла окончательно, мир стал другим, громким и ярким. Это средство, — химия конечно, — применяли еще в Афганистане…
Перевернувшись на бок, он достал пистолет и накрутил на него глушитель. Сейчас он пойдет проверить попадание… и…
Хлопок выстрела он не слышал. Просто — обожгло болью в сломанном пальце, и искалеченный попаданием пули пистолет вырвался из руки. Он потянулся к винтовке… третья пуля ударила рядом, хлестнула землей и мелкими камнями…
Поняв, что проиграл окончательно, Рыбак повернулся на спину… обдало болью даже через химию. Всё же он ранен серьёзно… серьёзнее, чем он предполагал.
Его ученик — стоял выше, ярдах в пятидесяти и целился в него из винтовки. Он подобрался близко… намного ближе, чем ожидал Рыбак.
Впрочем, чего ожидать? Он же его и учил. А ученики часто превосходят учителей…
— Ты чего здесь? — крикнул Рыбак.
Его ученик подошел ближе… он тоже был в каком-то охотничьем камуфляже. С армейской винтовкой.
— Букин Виктор. Слышали?
— Слыхал…
— А вы чего здесь?
— Тебя жду… попросили… помочь.
— ЦРУ?
— Оно… самое.
— Что они знают?
— Что ты… здесь. Остальное… догадаются.
— Зачем согласились?
— Какая теперь… разница?
Ученик кивнул, поднимая винтовку.
— Теперь уже никакой…
— Погоди!.. Погоди. Сказать тебе хотел… Тебе и начальству твоему. Уберёшь ты… меня. Уберёшь… Букина. Других… кого уберешь. Но… ни хрена ты не изменишь.
Рыбак усмехнулся и сглотнул ставшую соленой слюну.
— Вы… ведете войну со всем… миром… но проиграете… как тогда проиграли. И знаешь, почему? Потому что здесь люди… живут… а у вас выживают. Сколько не строй… получается не жизнь… а концлагерь. Всех… всё равно… не уберешь… не выйдет… всех-то.
— Салгериева я убрал.
— Дурак… ты…
— Нет, это ты дурак, полковник. Дурак. И предатель. Прощай…
Де-Мойн. Это должно было случиться в таком городе как Де-Мойн. В городе, который некоторые горожане, происходящие отсюда (из довольно известной рок-группы) называют «сердцем американской тьмы».
В конце концов, каждый пес возвращается к своей блевотине…
Де-Мойн, двести с лишним тысяч жителей, с пригородами — пятьсот семьдесят, крупнейший город штата, расположенного в самом центре равнин, кормящих всю страну. По традиции это не административный центр штата — но весь крупный бизнес расположен именно тут.
Этот город умирал дважды. Первый раз — когда начала приходить в упадок угольная промышленность — в Айове было немало шахт, а даже во времена Великой Депрессии у каждого шахтера был свой дом и большой черный автомобиль. Но времена изменились, шахты закрыли. Второй удар городу принесли потрясения на мировом зерновом рынке. В те времена, когда СССР
Правда, сейчас он стоил семь.
Город гордо носил признаки былого величия. Некогда шикарные дома, район небоскребов. Особенностью Де-Мойна была система тротуаров, проходящих через высотные здания и пролегающая на высоте несколько десятков футов над землей — можно было обойти весь центр города по застекленным галереям над землей, ни разу не выходя на улицу. Сейчас всё это в сочетании с громадными, совсем не похожими на американскую глубинку небоскребами, навевало мысли о том, сколь преходящая мирская слава.
