Айзек уверенно дышал. Он делал спокойные и глубокие вдохи, а его выдохи напоминали тихие вздохи. Хотела бы я уметь дышать так же. Но для меня всё уже позади. Я слушала его очень долго, до тех пор, пока не встало солнце, и его лучи не начали пробиваться сквозь облака. Облака победили, в Вашингтоне они всегда побеждают. Я по-прежнему лежала в мужских объятиях, прижавшись к его груди, к груди человека, которого не знала. Мне хотелось размять мышцы, но я не шевелилась, потому что лежать так было очень приятно. Его руки покоились на моём животе. Я изучала их глазами, осмеливалась двигать только ими. Они ничем не отличались от обычных рук, но я знала, что двадцать семь костей в каждой из них исключительны; окружены мышцами, нервами, кожей и все вместе спасают человеческую жизнь своей ловкостью и точностью. Руки могут разрушать, но также они могут и восстанавливать. Руки Айзека восстанавливали. В конце концов, дыхание доктора стало легче, и я поняла, что он проснулся. Казалось, мы выжидали, чтобы увидеть, кто сделает первый шаг. Он убрал руки с моего тела, а я отползла в сторону и слезла с кровати. Я не смотрела на него пока шла в ванную. Умылась и приняла две таблетки аспирина от головной боли. Когда я вышла, он исчез. Я пересчитала визитки на столешнице. Сегодня Айзек не оставил ни одной.
Этой ночью он не вернулся, и следующей тоже.
И следующей.
И следующей.
И следующей.
Кошмары мне больше не снились, но вовсе не из-за отсутствия ужаса. Я боялась спать, поэтому и не спала. Все ночи я просиживала в кабинете, пила кофе и размышляла о его красном велосипеде. Единственным цветным пятном в комнате был красный велосипеда Айзека. Тридцать первого января позвонил отец. Я была на кухне, когда телефон завибрировал на столе. В доме не было стационарного телефона, только мобильный. Я, не глядя на экран, ответила.
— Привет, Сенна. — У отца всегда был особенный голос, гнусавость с акцентом, от которого он пытался избавиться. Мой отец родился в Уэльсе и переехал в Америку, когда ему было двадцать, но европейский менталитет и акцент никуда не делись, к тому же, папа одевался как ковбой. Это самая печальная картина, которую я когда-либо видела.
— Как прошло Рождество?
Я сразу почувствовала холод.
— Хорошо. Как твоё?
Он начал подробный поминутный отчёт о том, как провёл Рождество. В целом я была благодарна, что мне не надо говорить. Отец завершил свой монолог, рассказывая о продвижении по службе, что говорил каждый раз, когда мы разговаривали.
— Я думаю приехать повидаться с тобой, Сенна. В ближайшее время. Билл сказал, что в этом году я могу взять дополнительный отпуск на неделю, потому что работаю в компании двадцать лет.
Я жила в Вашингтоне восемь лет, и он никогда не приезжал ко мне в гости, ни разу.
— Было бы здорово. Слушай, пап, ко мне должны прийти друзья. Я должна идти.
Мы попрощались, и я повесила трубку, прислонившись лбом к стене. Это всё, что я услышала от него до конца апреля, когда он позвонит снова.
Телефон зазвонил во второй раз. Я уже было решила не отвечать, но код номера был из Вашингтона.
— Сенна Ричардс, это офис доктора Альберта Монро.
Я ломала голову, пытаясь вспомнить врача и его специальность, а затем, во второй раз за день, моя кровь застыла в жилах.
— Пришли результаты вашей маммографии. Доктор Монро хочет, чтобы вы заехали в клинику.
Следующим утром, когда я вышла из дома и шла к машине, «Тойота гибрид» Айзека въехала на мою подъездную дорожку в форме подковы. Я остановилась, чтобы посмотреть, как он выходит из машины и надевает свою куртку. Он делал это небрежно, его изящные движения прекрасно смотрелись со стороны. Раньше Айзек никогда не приезжал так рано. Поэтому я задалась вопросом, что он делал, когда не работал по утрам. Доктор направился ко мне и остановился ровно в двух шагах. На нём был светло-голубой свитер из овечьей шерсти, рукава которого были закатаны до локтей. Я была потрясена, заметив виднеющиеся чернила татуировки. Разве врачи делают себе татуировки?
— У меня запись к врачу, — сообщила я, обходя его.
— Я врач.
Я была рада, что стою к нему спиной, пока улыбалась.
— Да, знаю. В штате Вашингтон есть и другие.
Айзек откинул голову назад, будто его удивило, что жертва, для которой он готовил еду, на самом деле стойкая особа, которой чужда экспрессия.
Я открыла водительскую дверь своего «Вольво», но он протянул руку к ключам.
— Я отвезу тебя.
Я опустила глаза на его руку и попыталась ещё раз рассмотреть татуировки.
На его коже вытатуированы какие-то слова, я видела лишь край тату. Я скользнула взглядом по рукаву рубашки Айзека и перевела его к шее. Я не хотела смотреть в глаза доктора, когда передавала ключи. Врач, который любил слова. Представьте себе.
Мне стало любопытно. Что мог мужчина, который всю ночь держал в своих объятьях кричавшую женщину, написать на своём теле? Я села на пассажирское сиденье, и сказала Айзеку куда ехать. Радио в моей машине настроено на станцию классической музыки. Он сделал громче, чтобы услышать, что играло, а затем уменьшил звук.
— Ты всегда слушаешь только музыку без слов?
