Однако я ощущал сильный запах. Ощущал, чтобы про себя злорадствуя, удовлетворить чувство ненависти. Я смотрел прямо ей в лицо и с неприязнью, и принюхиваясь к ее дыханию. Я ничего не ответил ей, поднял обе руки до уровня плечей и уперся ей в грудь локтями. Такое положение моих рук пришлось ей не по вкусу, однако, чтобы отомстить за любимое лицо-яблоко, брошенное на шэньянском вокзале, я надавливал ей на ребра, причиняя боль.
Она потребовала:
— Ты не мог бы опустить руки?
— Ты думаешь, что мне доставляет удовольствие вот так их держать? Ты освободи мне место и я опущу их, — отпарировал я сердито.
— Твои локти упираются мне... — сказала она, постеснявшись произнести последние слова.
Я же знал, куда именно упираюсь локтями. И поделом ей!
Она ясно понимала, что ей это не вынести. Сделав огромные усилия, она отвернулась от меня.
Тем лучше. Теперь я был избавлен от необходимости смотреть ей в глаза и с неприязнью глотать выдыхаемый ею дурной запах.
Не знаю, куда исчезла та широкая жирная спина, о которую я удобно опирался раньше, как о спинку кресла. Чья-то застежка, вероятно, одетого в военную форму человека, терла мне спину, заставляя бессовестно плотно прижиматься к спине той шэньянской девушки-хунвэйбина. «Тот, кто способен понять дух времени, тот выдающийся человек».
Постепенно в вагоне водворилась тишина. Постепенно стал появляться храп.
Когда я проснулся, уже рассвело.
Я все-таки оказался в объятиях другой девушки-хунвэйбина, к которой прижался сам.
Та девушка с лицом цвета сушеной хурмы, скрючившись, устроилась под сиденьем, ее голова, как на подушке, возлежала на моих резиновых туфлях марки «Цзефан», в которые я был обут. Она лежала на спине, лицом кверху, спала беспробудным сном...
Чарующие лучи утреннего солнца постепенно стали проникать в вагон, хунвэйбины также начали оживать. Чем ближе подъезжали к Пекину, тем выше поднималось настроение. То здесь, то там стали напевать известные «цитаты». Враждебность к шеньянским хунвэйбинам за ночь выветрилась, она больше не существовала.
Та шеньянская хунвэйбинка, которая спала, положив голову на мои ноги, выползла из-под сиденья, намереваясь пробраться в туалет. Она, как стало видно, обладала способностью преодолевать препятствия с любыми барьерами. Ухватившись за багажную полку, наступая ногами на спинки сидений, переступая через множество человеческих голов, она добралась до двери туалета; работая кулаками и ногами, пробила стену человеческих тел и спустилась на пол, но не смогла одолеть дверь «крепости». Разгневанная, она, шагая прямо по головам людей, возвратилась назад и снова забралась под сиденье, как ни в чем не бывало положила голову на мои ноги. Да еще и начала передвигать их, чтобы было удобно лежать. Мне не захотелось оказывать ей такую любезность, и она не смогла поставить мои ноги так, как ей хотелось. Удовлетворилась тем, что я позволил ей положить на них голову. Хотя на самом деле, она вызывала у меня сострадание, ведь она терпела запахи воздуха, пропитанного мочой, и всем, чем угодно, лежала под полкой, свернувшись, как самка крокодила и, если бы я не разрешил ей опустить голову на мои ноги, то куда бы она ее девала?
Наш поезд, не доходя до станции Пекин, остановился на станции Фэнтай.
Сердечный голос диктора-женщины передал слова типа приветствия председателя Мао прибывшим гостям, потом предложил быстро сойти с поезда.
Мы с такими трудностями добрались до Пекина и вдруг нас не пускают на его станцию, высаживают в Фэнтае! Это больно ранило самолюбие каждого хунвэйбина.
— Если мы гости, прибывшие по приглашению председателя Мао, то почему нас не довезли до станции Пекин?
— Многие предыдущие партии хунвэйбинов высаживались на станции Пекин, мы тоже хотим, чтобы нас доставили туда же!
— Все хунвэйбины председателя Мао равноправны!
— Не доехав до станций Пекин, мы не выйдем из поезда! Не доехав до станции Пекин, мы не выйдем из поезда!
Настроение масс закипало, они такими выкриками пытались протестовать.
— Я сойду! Я сойду! Я сойду! — закричала шэньянская хунвэйбинка, вылезая из-под сиденья, и стремглав бросилась к окну.
— Ренегатка!
— Иуда!
— Засуньте ее под сиденье!
— Не позволим ей расшатать нашу решимость!
На ее голову обрушилась брань, а кто-то преградил путь к окну.
— Мне надо сходить в туалет! — вскипела она, ее вид выражал готовность отчаянно драться с теми, кто не пускал ее к окну.
— Ей действительно нужен туалет, вы же видели, что она только что пыталась прорваться в него в вагоне, но не смогла! — не выдержав, вступился я за нее со стороны.
Человек, который загораживал окно, быстро посторонился и помог ей через него выбраться наружу.
Она, выскочив на перрон, что есть мочи, как на соревнованиях по бегу на стометровке, бросилась к туалету. Вышла она оттуда не скоро. Появившись на перроне, крикнула тем, кто был в поезде:
— Пока не привезут нас на станцию Пекин, мы не выйдем из вагонов! — освободив мочевой пузырь, она кричала намного жизнерадостней.
Инициативу нашего вагона, его лозунги никто не поддержал. Радиостанция тоже молчала.
