Неожиданно стал встречать людей, бегущих в одном и том же направлении. Из расспросов узнал, что там цзаофани будут принародно расправляться с «женщиной — главарем банды». Тогда я по ассоциации вспомнил, что в одной из прочитанных мною книг гоминьдановцы называли коммунистическую партию «коммунистической бандой», а коммунисток — «бандитками». А затем вспомнил «старушку с пистолетами в обеих руках», вспомнил «девушку Хуан Ин». Неужели из Сычуани вышел целый отряд контрреволюционеров, да еще и во главе с женщинами?
На душе стало сиротливо и страшно, надо было как-то разобраться с обстановкой, поговорить с людьми. Расспрашивать мужчин я не осмелился, — они мне показались жестокими. Поэтому заговорил с молодой снохой, продававшей жареный арахис. Уже одно то, что молодая замужняя женщина в свои годы не пошла бунтовать, а занималась делом — продавала арахис — выдавало в ней хорошую хозяйку, ее не отнесешь к таким, как «вторая сестра Сунь» или «старшая сестра Гу».[41] Для того, чтобы разговорить ее, прежде купил арахис и только потом, смущаясь, стал задавать вопросы.
Она рассказала, что в Чэнду есть массовая организация, которую противостоящая ей группировка объявила бандитской и намерена истребить до основания.
Кроме того она добросердечно, посоветовала:
— Браток, ни в коем случае не лезь в чужие дела! В Чэнду царит смута и заваруха, ты еще молодой, лучше тебе здесь долго не задерживаться!
Я поблагодарил ее за добрый совет и, жуя арахис, отошел от нее. Не собираясь смотреть зрелище: расправы с «бандиткой», я тем не менее не совладал с неодолимым любопытством, ноги сами понесли меня вслед за толпой.
И вот что я увидел. В тот момент, когда я оказался у места события, цзаофани готовились к расправе над женщиной с виду старше 30 лет, ее руки были заведены за спину, а связывавшая их веревка обмотана вокруг шеи. Один из цзаофаней принародно зачитал вменяемые ей преступления: шпионка, рваная туфля, пользуясь внешней красотой, разлагала настоящих левых революционеров, настраивала одни народные массы против других, распространяла ложные слухи о Центральном комитете по делам культурной революции... короче говоря, обвинялась во всех смертных грехах, не хватит бумаги, чтобы все описать.
На улице стоял большой котел с растопленной в ней смолой. Когда было закончено перечисление обвинений, несколько цзаофаней подняли женщину и бросили ее в котел. Часть смолы выплеснулась из него. Люди наблюдали издали, наблюдали молча.
Женщина сделала в котле резкий рывок, дернулась корпусом, но будучи связанной по рукам и ногам, встать не смогла. Ее туловище изогнулось вдоль верхней кромки котла и в таком положении оставалось, превратившись в черный комок. Однако с начала и до конца мучений оно билось в конвульсиях, непрерывно ворочалось, не издав при этом ни единого стона или крика. Я подумал, что это был человек исключительной стойкости, но из высказываний людей, стоявших рядом, узнал что ее рот был туго забит ватой...
Цзаофани, оставив ее, заскочили в свою грузовую машину и уехали.
Она по-прежнему билась и дергалась в котле.
Вдруг откуда-то выскочил мужчина, который бежал к котлу. С ним было две девочки, одну он держал за руку. Почти точно можно было догадаться, что то был ее муж и две дочери. Муж плакал. Девочки тоже плакали. Все они плакали и бежали.
Сначала они не осмелились опрокинуть котел или подхватить ее и вырвать из него. Но когда своими глазами увидели жену и мать, они изо всех сил бросились спасать ее. Мужчина и две девочки обеими руками обхватили котел снаружи, но, видно, обожгли руки и отпрянули.
Один китаец, продававший соевый соус, человек средних лет, издали кинул им металлический крюк. Этим крюком мужчина стремительно опрокинул котел и выплеснул смолу...
Из всех потрясающих сцен, какие я видел своими глазами, эта была самой жестокой, самой бесчеловечной. Впоследствии я слышал много страшных историй, возникавших в ходе «великой культурной революции». Например, во Внутренней Монголии для получения признания у членов партии «Нэйжэньдан» применялись всевозможные чудовищные истязания, а в одной из провинций для того, чтобы казнить человека было достаточно половины голосов Высшего суда крестьян-бедняков и наименее состоятельных середняков, причем применялось отсечение головы, это называлось «экономно заниматься революцией». В то время говорили, что пуля стоит три мао и семь фэней. Сейчас деньги обесценились и, наверно, такой суммы не хватит. Позже Верховный суд бедняков и низших середняков доказал свою несостоятельность и был запрещен центральным комитетом по делам культурной революции. Если детально просмотреть выступления начальников из Центрального комитета по делам культурной революции тех лет, то можно найти исторические обоснования для такого запрета.
