— У твоего отца... есть какие-то проблемы? Я отрицательно покачал головой:
— Нет, нет, ничего нет, он — обычный рабочий!
Больше он ничего не спрашивал, но было видно, что не поверил мне.
Наступил третий день, а дождь все еще не прекратился. Он явно портил настроение людям.
Бао Хунвэй снова стал уговаривать меня съездить на экскурсию в усадьбу помещика-самодура Лю Вэньцая. Я сказал, что чувствую себя усталым, а дорога дальняя, несколько часов езды на автобусе, поэтому не хочется. Он стал убеждать меня, сказал, что едва ли еще когда-нибудь представится такой случай получить воспитательный урок о тяжелом прошлом, надо обязательно воспользоваться благоприятной возможностью.
Я тоже считал, что это необходимо. Ведь это вопрос самосознания. Если я вернусь а Харбин и меня спросят, почему ты, побывав в Сычуани, не посетил усадьбу Лю Вэньцая, упустил удобный случай получить воспитание на примере тяжелого прошлого, что я им отвечу? Все же лучше съездить. А может быть потом представится случай выступить перед всей школой с докладом!
В те годы я просто страстно мечтал о такой возможности.
И тогда мы оба сказали: ехать, так ехать. На станции на дальние рейсы было очень много пассажиров, и почти все намерены были ехать в Даисянь на экскурсию в усадьбу Лю Вэньцая. Тогда туристов к памятным местам старины было намного больше чем сейчас. Очевидно, стало гораздо больше людей, прошедших воспитание на примерах тяжелого прошлого, и сознание стало выше. Даже с других дальних маршрутов машины временно переключали на Даисянь, чтобы удовлетворить желания революционных масс.
Я с трудом втиснулся в один из автобусов, но Бао Хунвэя в нем не обнаружил. Автобус тронулся, я громко, на весь салон прокричал его имя, но никто не откликнулся. Я понял, что он не влез в автобус.
Через несколько часов автобус добрался до Даисяня. От долгого стояния на ногах ныла поясница, онемели ноги, кружилась голова. Только вышел из автобуса, как меня стошнило. Да так, что все кишки перевернуло, а на теле выступил холодный пот.
Меня очень обеспокоило то, что я потерял Бао Хунвэя. В отличие от меня, не повидавшего света, он был как бы человеком, горячо стремившимся познать все за пределами родных мест. Он всюду брал на себя обязанность заботиться обо мне, а я ощущал действительную потребность в его помощи. Особенно в сложившейся ситуации. Поэтому я не смел отходить далеко от автостанции, с нетерпением под холодным дождем ждал, когда придет следующий автобус.
Наконец он прибыл. Здесь Бао Хунвэя тоже не оказалось. С надеждой жду новый рейс. Когда, наконец, он подкатил к станции, я по-прежнему не обнаружил следов Бао. Ожидая каждый новый рейс словно манны небесной, я пропустил уже пять или шесть автобусов, и все напрасно.
Но, как говорится, «не посмотрев на дерево утун, не увидишь феникса».[44]
На станции не было никакого укрытия от дождя и я промок с головы до ног. С ним, наверно ничего не случится, подумал я, он сам умеет о себе позаботиться. Оглядываясь на каждом шагу, я уходил со станции; шлепая ногами по грязи, отправился в сторону усадьбы Лю Вэньцая. Непроглядный дождь сплошным пологом покрывал землю. И вот усадьба помещика-душегуба, ее серые ворота, серые жилища и ограда явились нашему взору, как могильник истории, совсем не похожий на бастион нашей нации, каким я представлял его, начитавшись книг западных писателей. Вопреки моим представлениям усадьба оказалась небольшой, можно сказать, ничтожной, и сразу вызвала... брезгливое отношение.
Жестокая эксплуатация и угнетение крестьян классом помещиков в истории Китая почти ничем не отличались от гнета и эксплуатации помещиков Запада. Однако, пожалуй, одна разница была: последние в разгар страстей даже в бесстыжих наслаждениях все время искали что-то самое повое, а первые, бесстыдно блаженствуя, испускали бившее в нос зловоние разложения.
Я своими глазами повидал «водную темницу».[45] Экскурсоводом здесь была женщина-крестьянка, счастливо уцелевшая в этой темнице и ставшая волостным кадровым работником. Я сам видел тот колодец, в котором подручные Лю Вэньцая по его приказу утопили ребенка крестьянина.
Я видел своими плазами различные орудия пыток, с помощью которых Лю Вэньцай истязал людей. Забив им кляпы в рот и в нос, через задний проход накачивал воздухом кишечник и желудок настолько, что кишки в брюшной полости вздувались и лопались и человек умирал. Такие доподлинные способы чудовищной жестокости убийства людей вызвали у меня мощную классовую ненависть.
С одной стороны — кровь и слезы, с другой — крайняя роскошь и безмерное мотовство. Если бы Лю Вэньцай по-прежнему был жив, я бы вместе с другими экскурсантами забросал его камнями и превратил в мясную подливу.
Эта экскурсия — единственное из того, о чем я не сожалел в ходе великого шествия. Она помогла мне, 17-летнему юноше, понять, что значило слово «освобождение» для всего китайского народа.
