— Я слышал от людей о народном средстве лечения психических болезней. Для этого надо ежедневно съедать мозги одной живой рыбы. После этого выпивать снотворное и ложиться спать. Сырые мозги есть неприятно, но и не вредно. Пусть твоя мать попробует покормить твоего старшего брата.
— Хорошо, — ответил я,
— Скажи своей матери, что я не в обиде на нее.
— Скажу. На этом он закончил разговор и снова стал взбираться вверх.
— Ты опять полез, хочешь забраться на небо? — крикнул я.
— Да вот доберусь до неба, и все! — отвечая мне, он приподнялся на руках, влез в трубу, прокричал «да здравствует председатель Мао» и с головой скрылся в ней...
Труба закачалась перед моими глазами, казалось вот-вот рухнет.
Я не помню, как спустился с нее, но как только ноги коснулись земли, я потерял сознание.
Тетя Лу лишилась рассудка.
У матери тоже с того дня рассудок помутился, она часто про себя бормотала: «я должна была открыть ему дверь, я должна была открыть ему дверь»...
Однажды вечером мать пошла к угольному сарайчику за углем. Через минуту-две она перепуганная влетела в дом. На ней не было лица, закричала:
— Перепугал насмерть, перепугал насмерть; я видела привидение твоего дяди Лу, он слонялся по нашему двору, оскалив зубы в мою сторону, смеялся. Мать так перепугалась, что даже ведро с углем оставила во дворе.
Я не верил в привидения и нечистую силу. Особенно не верил тому, что после смерти нечистый дух умершего может куролесить, вытворять всякие штучки. Я бесстрашно вышел из дома, остановился среди двора всматриваясь во все темные уголки.
Нигде никакого привидения я не обнаружил.
По двору разливался яркий свет луны, отражаясь серебром на ледяном поле двора. Северо-западный ветер шевелил ветки голого дерева позади нашего дома, которые издавали всхлипывающие звуки, чем-то напоминающие плач души умершего.
— Мое сокровище Лу! Ты так трагически погиб!...
Это из дома Лу донесся возглас жены, да такой, что волосы стали дыбом.
То была истерика сумасшедшей женщины. Потом все погрузилось в тишину.
Сначала душераздирающий крик, потом — полная тишина. Казалось, даже ветви деревьев совсем притихли.
Хотя привидение я не обнаружил, однако во дворе стояла тревожная атмосфера.
Я вернулся в дом, успокоил мать:
— Ма, никакого приведения там нет, это чистая мистика.
— Я видела его совершенно отчетливо! Он смеялся, оскалив зубы! Не понимаю, что означал его смех, — стояла она на своем. Очевидно, мои слова не сняли страх с души матери.
— Дядя Лу перед смертью велел передать тебе, что он ни в чем тебя не винит, — сообщил я ей.
Мать стала допытываться:
— Что? Он действительно велел тебе перед смертью объявить мне это?
— Да, действительно велел сказать тебе, что не винит ни в чем, — подтвердил я.
Мать закрыла глаза, все 10 пальцев рук приложила к груди и самозабвенно бормотала молитву.
Я понимал, что невозможно разубедить мать в том, что нет на свете никаких привидений и лучше пусть она молится, а сам снова вышел во двор, чтобы принести ведро угля.
Я пока так и не рассказал матери о народном средстве, о котором говорил дядя Лу. Я не верил, что путем употребления живой рыбы можно вылечить душевно больного человека. К тому же ежедневно добывать живую рыбу в Харбине, да еще зимой, так же трудно, как вознестись на небеса.
Вечером двумя днями позже я отправился в туалет и неожиданно встретил то же самое «привидение».
Только я перешагнул порог, оно сразу встало, испугав меня так, что я даже вскрикнул, а волосы встали дыбом.
«Привидение» странно засмеялось, оскалив ярко-белые зубы. Собравшись с духом, я спросил его:
— Ты человек или привидение?
Оно стояло в туалете и не выходило, брюки у него не были спущены. Наверно, оно не испражнялось, а всего лишь сидело на корточках. При свете луны я видел черное, как крыло ворона, лицо, его глаза, казалось, лучились.
—Я не человек, я привидение! — снова сказало оно, — я на самом деле преобразился, кем меня назовешь, тем и стану, стараюсь превратиться в человека.
Похоже было, что то все-таки не привидение, а человек.
— Ну-ка немедленно убирайся отсюда, не занимай место, если не за нуждой пришел! — крикнул я, — я — хунвэйбин, если сейчас же не уберешься отсюда, то я не стану с тобой церемониться!...
— Пощади, хунвэйбин! Пощади, хунвэйбин! Я ухожу... — бормотал он, переступая порог туалета, затем метнулся со двора.
Я только потом догадался, что то был сумасшедший с улицы напротив. Его за что-то обвинили в подрывной деятельности и каждый день по месту работы запирали в туалет, где он сидел под стражей и осознавал свою вину. Там он и помешался. А теперь, как только приходил вечер, он вымазывал лицо черными чернилами, находил туалет и добровольно занимался «самоанализом». В нашем дворе не было ворот и он присмотрел его для себя, стал ходить в наш туалет заниматься «самоанализом», сидя на корточках. Его семья ничего не могла с ним сделать.
