Вилен после свадьбы перебрался к молодой жене на Кутузовский. Лето тесть с тещей провели на госдаче, оставив молодых в пятикомнатном раю. В сентябре, однако, вернулись, и Вилену потребовалось выстраивать отношения не только с молодой женой, но и с прислугой, и, главное, с тещей. Слава богу, с тестем они прекрасно общий язык находили. Тесть никогда не приезжал с работы раньше десяти, а то и ближе к двенадцати: то он в райкоме, то в горкоме, то в ЦК. Порой и вовсе ночевал, как он говорил, на службе. Но иногда — как правило, в ночь на воскресенье — приглашал к себе в кабинет зятя, и они прекрасно проводили вечерок вдвоем, попивая армянский коньячок из запасов Степана Кузьмича. Особо хорошо, душевно сидели в канун нового, пятьдесят девятого года. Тесть спросил:
— У вас с Лерой распределение скоро. Моя помощь нужна?
— Может не помешать, — кивнул Вилен.
Он усвоил стиль тестя: спокойный, уверенный, лапидарный — и легко подлаживался под него.
— Хочешь, возьму тебя и Валерию в свой «ящик»?
Степан Кузьмич был освобожденным секретарем парткома на крупном оборонном московском предприятии с тысячами сотрудников.
— Не хочу, — решительно отвечал Кудимов. — Все скоро узнают и станут говорить, что мы ваши протеже. Кумовство в чистом виде! Все осуждают, «Крокодил» рисует карикатуры. Ни мне, ни вам не нужна такая слава.
— А куда хочешь?
— В любое московское КБ. Но такое, чтоб было живое дело, а не мертвечина.
— А послужить не хочешь?
— Смотря кому.
— Родине своей советской. Отчизне.
— А подробнее?
— В органах послужить. Сейчас Никита нас, чекистов с опытом, не жалует. Шурика своего комсомольского вот поставил нами командовать, — под «Шуриком» тесть имел в виду сорокалетнего Александра Шелепина, бывшего первого секретаря ЦК комсомола, которого Хрущев только что назначил на пост председателя КГБ. — Хочет все напропалую в органах отреформировать. Заставить органы только со шпионами бороться. Только не понимает, что такие, как он, первые секретари приходят и уходят, а без тайной полиции и секретной службы ни одному государству не жить. И у тебя, Вилен, в органах работа будет творческая и интересная, уж это я тебе обещаю. Поинтересней любой инженерной. И получать будешь больше вдвое. И на отдельное жилье вас в очередь поставим. Ну? Давать тебе анкету для органов?
— Давайте.
— Добро. А Леру мы отправим в КБ. Еще чем тебе могу я помочь?
— Можете.
— Слушаю со всем вниманием.
— Надо одного паренька с моего курса загнать на распределении куда-нибудь подальше.
— Зачем?
— Пустой он человек. Трепливый. Пустобрех.
— Сильно обидел тебя?
— Я, как видите, запомнил.
— Фамилия проказника?
— Рыжов. Радий Рыжов.
— Дай запишу.
С неприятелями или конкурентами надо расправляться чужими руками. Этому Вилена еще отец учил. (Жанне в поезде он заливал, что папаня летчик, в реальности же он служил в первом отделе.) И тут все средства хороши. Можно и анонимным сигналом не побрезговать. Но приделать своему сигналу ноги (то есть передоверить исполнение надежному и сильному человеку) — самый эффективный путь.
Антонина Дмитриевна в тот свой приезд в Москву временно заняла койку Вилена в мансарде. Третий друг, Радий, с деревенской деликатностью старался на период приезда мамы Владика поменьше бывать дома — да и было ему куда податься: Жанна паренька по-прежнему привечала.
После разговора о Гале в отношениях сына и матери возник тонкий, но ощутимый ледок.
А перед отъездом мама вдруг достала из своего чемодана старую, пожелтевшую тетрадку и письмо. Сказала Владиславу:
— Я долго думала, отдавать тебе это или нет. Не знаю, может, и неудобно получится… И ты не захочешь помогать мне, но это твое право… Я не обижусь. Но, раз привезла, я хочу с тобой хоть посоветоваться. Эта тетрадка лежит у меня с начала тридцатых. Кто его знает — может, там что-то важное написано.
— А что это?
— Рукопись Цандера.
— Ух ты!
Владик схватил тетрадь, бегло пролистал. Потом сосредоточился на начале.
— Ничего не понимаю. Каракули какие-то.
— Да, почерк у нашего Фриделя был своеобразный. Он ведь свою собственную скоропись изобрел. Писал этакими каракулями. Он один их понимал. Но когда мы вместе работали, я его письмена научилась расшифровывать. Даже отчеты за ним печатала и протоколы экспериментов. Он мне дал эту тетрадь перед своим отъездом на курорт, чтобы я ему к возвращению перепечатала. Но он тогда в Минводах умер. Тетрадка осталась у меня. Не помню, почему я Королеву тогда ее не отдала. Она у меня при всех переездах затерялась в бумагах. Но недавно я ее отыскала и заметила: я уже ни слова в ней не понимаю. А может, там что-то важное зашифровано? Может, в последние месяцы своей жизни Цандер что-то совсем новое, потрясающее открыл? Или изобрел? У него же разброс интересов огромный был. Мечтал, я помню, о ракете на твердом топливе, которая будет сжигать в своем моторе элементы собственной конструкции. И одновременно пытался вырастить гидропонические овощи, используя воду — и, в качестве удобрения, продукты человеческой жизнедеятельности… Может, я подумала, здесь ответ на что-то важное есть? Или разгадка чего-то?
