Спасла Пашу некая итальянская фирма, без шуток предложив ему оклад. Паша сбросил парик, отклеил нос, смыл грим, сменил балахон на тройку, заказал визитные карточки, где черным по белому отпечатали — Агент по рекламе. Юмор утратил для Паши свою насущность, за то жизнь обрела четкие формы.
Прикупив 0,7 «Агдама», два яблочка, мы удалились в укромное местечко Измайловского парка.
— Зашел бы ты днем раньше, я бы мог поступить и шире. А на сегодняшний день, это максимум, — извинялся Паша, разрезая первое яблоко.
Я всегда опаздываю, поэтому мой максимум, это минимум! Но у минимума есть своя прелесть — перспектива. С надеждой на большее я налил себе 200 и произнес тост:
— Начало всех великих действий и мыслей ничтожно.
— Красиво, — воодушевился Паша. — Откуда это, что-то не припомню?
— Из далекого прошлого. Будем.
Выпили, полакомились дольками.
— В принципе, я приветствую происходящие в стране изменения, — означил тему разговора Паша, не спеша закурил и развил:
— У людей появились возможности представлять из себя то, что они представляют в действительности, а порой даже и больше, чего раньше они и представить-то себе не могли!
— Это точно, — я тоже тихонько приветствовал назревавшие во мне перемены в связи с выпитым выше.
— Но в силу нашей, прямо скажем, гипертрофированной совковости, возникают ряд факторов нежелательного толка.
Паша весь напрягся и запылил далее:
— Но не беря во внимание коих нельзя чувствовать себя более менее комфортно..
— Покури, — кивнул я на потухшую сигарету.
Паша затянулся два раза подряд и радостно выкрикнул:
— Отсюда возникает щель!
Вот про щель мне понравилось. Орошенная почва души зазеленела молодыми всходами.
— Узкая щель! — удобрил их Паша уместным прилагательным.
Я потянулся к бутылке.
— В которую, не каждому дано протиснуться…
Рука моя слегка дрогнула.
— Но как говорится, хочешь быть счастливым — будь им! — выправился Паша.
— И будем! — возрадовался я за нас обоих и протянул причитавшиеся собутыльнику 150.
Выпили. Закусили. Паша сплюнул косточку и…
— Подожди… О чем это, бишь, я?
— О щели. Узкой, но желанной, — азартно потирая зазудевшие уши, помог я другу.
Новая ипостась вступала в свои права, перекраивая меня на свой манер. Свежий источник мыслей зажурчал переливчатыми мелодиями в произвольном и весьма изощренном ритме. Взгляд обрел разящую динамичность и, в сочетании с резвой посадкой головы, обеспечивал мне великолепный обзор. Я стал вглядываться в разбегающиеся в разные стороны тропинки парка: нет ли там чего привлекательного?
— Так я вот к чему, собственно, — наконец ухватил Паша, то и дело ускользающую нить разговора. — Чтобы протиснуться и не остаться за бортом, приходится преодолевать разного толка комплексы… Кои возникли в процессе нашего, так сказать, совдеповского воспитания… Или просто — есть следствие общенационального слабоумия, что, естественно обидно. Ведь, порой, как подумаешь: «Ебическая сила! Ну, это же так элементарно!» Вот, к примеру, работаю я на итальянскую фирму. Казалось бы, чего здесь предосудительного? Ан нет! Как же!? — Я русский интеллигент, может, конечно, я и не являюсь таковым, но тем не менее, с чего это я буду горбатиться на какого-то итальяшку?! «Макаронника!» — как говорят американы, фак ю эс! И всякое в таком роде.
Я не справляся с каверзами и хитросплетениями пашиной речи и просто любовался человеком, который самозабвенно барахтался в клубах собственного словесного бреда. А клубы сгущялись. Паша усердствовал:
— И вдруг на определенном этапе я понимаю: «Паша, в конце-то концов! Человек дает тебе более или менее стабильный заработок, плюс перспективы на будущее, ну, и хуй ты с ним! Да пусть он хоть трижды жидяра или монгол! Ну, вот ты, как здравомыслящий человек, скажи мне, разве это имеет какую-нибудь самоценность?!
Я крепко обнял близкого мне русского человека и сообщил, что ухожу подыскивать себе щель, ибо только она имеет во Вселенной несомненную ценность.
Паша огорчился. Ему хотелось еще побеседовать о свой, уже обжитой щелке. Может быть снискать ей одобрение, добиться уважения к ней, придать статус исторической необходимости. Вот ведь человек! — Не хватает ему одного оклада!
— Да, кстати, тут Камиль объявился, просил тебя позвонить, — брезгливо сообщил Паша напоследок.
И это действительно было кстати. Это была прямая удача. Божий промысел! Верные деньги!
«О, неужели же и я обрету сегодня свою щель?! Свое бомбоубежище! Свою усыпальницу! И проскользну туда! И протиснусь! И укроюсь от всего этого бреда! Аминь! Аминь! Аминь!» — вот так молился я украдкой, обговаривая с Камилем по телефону-автомату место нашей встречи.
Камиль — лицо кавказкой национальности. Я часто всматривался в этот острый лик. Наблюдал при различном освещении, подходил с разных сторон. Но всегда видел одну и ту же картину:
