Но с этой поры каждый день оборачивался для меня сущим адом. Когда мы вместе выходили на улицу, он отказывался идти рядом со мной и переходил на другую сторону.
— Иметь матерью гейшу — позор. Да еще вышедшую замуж за иностранца.
Учтивые слова он говорил другим. Со мной он вел себя ужасно.
Когда в магазин заходили американские посетители и я показывала им товар (как мне и полагалось), он был недоволен.
— Тьфу, как это можно заигрывать с американцами.
Моему агенту из бюро натурщиц он хамски заявил на своем школьном английском: «She is forty-five. She is liar»1.
Лишь потому, что я представлялась тридцатилетней, меня приглашали позировать. Совершенно не нужно было обзывать меня лгуньей и выдавать мой возраст. Это было плохо для дела. Как глубоко подобное меня ранило, никто не в состоянии оценить. Он действительно приехал, чтобы мне мстить. И этой цели он вполне добился.
— Я буду очень рада, если ты останешься в Америке, — сказала я ему.
— И я должен здесь в небольшом магазине сувениров заискивать перед американцами? — ответил он мне.
— Я не имела в виду, что ты должен здесь в магазине работать. Хоть он и мал, но я занимаюсь этим, чтобы обеспечить тебя. Я хочу, чтобы ты поступил в американский университет.
— Я здесь для того, чтобы отомстить тебе, — был его ответ.
Он ощущал себя взрослым, хотя ему было всего шестнадцать. Я также не могла объяснить ему, что Роберт и я не являемся настоящими супругами. Что бы я ни говорила, он меня не слушал.
Сыну было противно ходить в магазин, впрочем, ему все было противно. Он ничего не делал, кроме как дулся и весь день не знал куда себя деть. Я хотела отправить его в школу поблизости и обила все пороги, чтобы добиться прописки.
Я не могла закрыть свой магазин из-за того, что приехал мой сын. С десяти утра я работала в магазине. Из-за соседства с кинотеатром у нас и вечером было много посетителей, и поэтому не было возможности закрываться, как обычно, в пять или шесть. К счастью, мать Роберта готовила еду моему сыну, что избавляло меня хоть от этих хлопот. Когда вечером я, совершенно изможденная, приходила домой, он начинал мучить меня, повторяя всегда одно и то же:
— Что может быть хуже, чем родиться от гейши. К тому же вынужденной развестись. И вышедшей замуж за америкашку. Этого я не могу простить.
И такое продолжалось постоянно.
Как я уже писала, я и сегодня не пью и не курю. Кроме того, мой сын время от времени жил отдельно от меня с моей матерью и бабушкой и ни разу не видел меня гейшей. Я постоянно ходила на родительские собрания и присутствовала на всех школьных и спортивных мероприятиях…
Моя подруга, гейша Ёсиякко, напротив, пила, и, когда совершенно пьяная возвращалась с какой-либо встречи, ее сын, одногодок Macao, всегда ее защищал:
— Бабушка, не ругайся с мамой из-за того, что она пьяная. Она работает, чтобы прокормить нас.
Я часто возвращалась мыслями к Ёсиякко. До самого приезда моего сына в Америку я честно пробивала себе дорогу и многому училась. И тем не менее каждый вечер мне приходилось выслушивать, как сын обзывает меня скверной гейшей. Это была сущая пытка.
Издевательства сына не прекращались. Он не хотел ничем заниматься (не зная английского, он не выходил на улицу) и только и делал, что целыми днями валялся дома. Когда я, совершенно разбитая, возвращалась домой, начинались придирки:
— Я видел в Японии, как ты позволяла американцам целовать себя. Я находил это омерзительным и с тех пор презираю тебя.
В Америке близко знающие друг друга мужчины и женщины при встрече в знак приветствия целуются в щеку, лоб или губы. В прошлом году Эдит Хен-сон в одном разговоре со мной сказала:
— Поцелуй для американцев является тем же самым, что поклон для японцев.
Этого и не желал понять Macao.
— Ты охотно позволяешь американцам целовать себя. Я заметил это еще в Японии.
Я была в таком отчаянии, что ничего не могла возразить.
Кроме того, он во время моего отсутствия, когда я была занята в магазине, листал мою записную книжку. Увидев пометки типа: «Хилтон, 13 часов», «Отель Pierre, 18 часов», «Plaza, 15 часов», он заявил, что я наверняка встречалась там с американскими мужчинами.
Тогда уже и в Японии устраивались показы мод, однако они проходили пе в гостиницах, а, например, в концертном зале Ёмиури или токийском концертном зале Хибия. Даже когда я пыталась объяснить Macao, что в Америке ярмарки проходят в гостиницах и я там, у стендов, занималась рекламой по-английски товаров и их продажей, он не отступал. Он проявлял к тому же жестокость. Смотря в мое испуганное лицо, он брал с полки толстую книгу и бросал в меня или же бил меня по спине кожаным ремнем. Даже если было больно, я не издавала ни звука. Я не хотела, чтобы Роберт и его мать знали об этом. Когда же я просила его отпустить меня спать, поскольку я устала, он говорил:
— Я приехал ради мести и поэтому не позволю тебе спать.
Сегодня, в 1987 году, в Японии много говорится о насилии в семье, но оно было еще тридцать лет назад. Мой сын оказался здесь первопроходцем.
